Полдень, XXI век, 2003 № 01 - Журнал «Полдень XXI век»

А однажды пропал Серафим. Малахитов чуть с ума не сошел, когда, ничего не подозревая, вернулся из магазина с авоськой, полной фруктов, не спеша разулся и обернулся к креслу, в котором жили малыши, тотчас почувствовав, что что-то не так. И точно. Одного недосчитался. Остальные крысята сидели притихшие и на все расспросы, словно сговорившись, твердили, что где Серафим, не знают и, когда он ушел, не видели. Дмитрий Дормидонтович метнулся к окну, но форточка была плотно закрыта на защелку. Значит, улететь на улицу он не мог. Оставались соседи. Дмитрий Дормидонтович бросился к двери и столкнулся с Серафимом.

— Где ты был? Где был, я тебя спрашиваю? Я чуть с ума не сошел! Тебе говорили, — никогда не покидать пределы комнаты? И в чем тогда дело?

Как оказалось, Серафим решился выйти в люди. Он вылетел из комнаты, полный благородных устремлений, и застал в коридоре Карла Андреевича, выходящего из туалета. Серафим опустился ему на плечо и проникновенно прочел «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье». Вышедшая в коридор с кастрюлей в руках Антонина впервые в жизни упала в обморок, а Карл Андреевич прослушал стихотворение до конца не шелохнувшись, с огромным вниманием. После чего Антонина очнулась, и Серафиму пришлось спешно удалиться. Он переждал скандал, притаившись среди шапок на вешалке для верхней одежды, и отправился дальше.

Софья Кузьминична отложила вязание и сощурила подслеповатые глаза, пытаясь рассмотреть нечто розовое на комоде. И подивилась, что умершее пять лет назад радио вдруг ожило и приятным баритоном прочло первую главу «Капитанской дочки». Возможно, и вторую главу читали, только Софья Кузьминична задремала и больше ничего не слышала.

А у Клары в тот день было настоящее видение. Она молилась на ночь, и вдруг над ее головой зазвучали церковные песнопения. И, как она позже клялась, вся комната наполнилась запахом чайных роз.

Серафим с того дня затосковал. Дмитрий Дормидонтович узнал в его мятущемся взоре себя самого во время инкубационного периода, когда он сидел, сутки напролет, уставясь в одну точку, а незнакомые, дикие мысли сводили его с ума. Он понимал, что пора поговорить с повзрослевшим чадом, но в то же время боялся этого разговора.

— Что стряслось, Серафим? Тебя мучают незнакомые желания? Поделись со мной. Возможно, я знаю, как тебе помочь, — набрался духу Дмитрий Дормидонтович.

— Отец, меня мучают раздумья. О судьбах. Зачем я здесь? Зачем мы здесь? Неужели для того, чтобы повторить судьбу своих предков и стать изгоями в этом мире? Ведь мы — крысы, не так ли? Но мы чужие среди крыс. Или же мы здесь, чтобы стать игрушкой в чужих руках и прожить жизнь в аквариуме ради потехи капризного ребенка? Неужели наше предназначение в этом, отец?

Дмитрий Дормидонтович никак не ожидал разговора на эту тему и слегка растерялся. Но быстро нашелся.

— Не говори так, Серафим. Вы здесь, чтобы приносить людям радость. Чтобы делать чью-то жизнь краше, облегчить тяготы и скрасить одиночество.

— Тогда позволь нам, отец, пойти к людям. Поведать им все, что мы знаем, отдать им все, что имеем, научить их всему, чему ты нас научил.

— Серафим, это невозможно! Я запрещаю тебе даже думать! Я не пущу. Ты полагаешь, что мир окрашен в голубые тона? Нет, дорогой мой. Мир не так прекрасен, как тебе кажется. Он жесток. Он убивает всех, кто непохож на остальных. Ты погибнешь там, Серафим.

— Я пойду не один, отец. Мы все пойдем. Нас много, и вместе мы не так беззащитны, как кажется. Благослови нас, отец. Мы должны спасти мир. Иначе нам придется идти без твоего благословения.

Малахитов с грустью понял, что дети выросли и его отцовские функции на этом заканчиваются. Их не удержишь. Они все для себя уже решили.

* * *

Дмитрий Дормидонтович распахнул окно. Весенний ветер раздул занавески, взъерошил волосы и перелистнул страницы в раскрытой книге. Мыши торжественно выстроились на подоконнике. Малахитов понимал, что нужно сказать нечто важное и соответствующее моменту, но не мог. Горло перехватили слезы. Тогда Дмитрий Дормидонтович отрывисто произнес:

— Я всегда буду ждать вас. Знайте это. А сейчас — летите!

И взмахнул рукой. Мыши поднялись в воздух, словно стая райских розовых птиц. Сделали прощальную петлю в небе и умчались прочь. Малахитов видел, как промелькнули между серых крыш их розовые крылья и затерялись среди голых ветвей и торчащих антенн.

— Я всегда буду ждать вас, — прошептал им вслед Малахитов. — Возвращайтесь. Родные мои. Дети мои.

Художник Екатерина Толстая

Александр Етоев.

ПАРАШЮТ ВЕРТИКАЛЬНОГО ВЗЛЕТА

рассказ

Небо вздрагивало от ветра, словно там пролетали ангелы — над крышами, над нашими головами, — и Валька Шубин сощурился, выплюнул слюнявый окурок, и он полетел, полетел, его крутило, несло и бросило на подоконник напротив. Наши головы в чердачном оконце, что глядело с крыши на двор, мгновенно вытянулись вперед. На подоконнике, на фанерной подставке бечевкой притороченный к раме лежал бумажный пакет. Мы видели, как затлела бумага, как трепещущий на ветру дымок повалил все гуще и гуще и вдруг показалось пламя.

— Если там динамит, громыхнет — мало не будет, — радостно сообщил Бобин, будущий военный специалист.

— Если динамит, я пошел, — сказал я.

— Погано, — сказал Валька и отвернулся.

В пакете не было динамита. В нем оказалась обыкновенная колченогая курица, и человеку в трусах и майке, который вывалился по пояс из форточки, сказать бы еще нам спасибо — за то, что опалили бесплатно, — так нет, он долго блестел на солнце гладко выбритой головой и размахивал костлявыми кулаками.

Мы зарылись в пыль чердака и втянули головы в плечи. Чердак пропах голубями, пыль набивалась в ноздри, и первым не стерпел Валька.

— Никто не видел, пусть попробует доказать.

Валька был человек опытный, нас с Бобиным он перерос на год и на полголовы в придачу, он даже кепку носил, как у взрослого — широкую, с большим козырьком, и для важности прикрутил спереди большую капитанскую звездочку.

— Я его знаю, это Американец, — сказал он, наморщив лоб. — Он в Америку на мотоцикле ездил. Так себе мотоцикл, ничего особенного.

Валька сплюнул сквозь зубы в пыль, и в его плевке на