Еретики. Как церковные распри создали мир, в котором мы живем - Сергей Ходнев

невинной литургической красивости священникам реальными тюремными сроками. И сроки бывали. Но кто победил в итоге — это понятно всякому, кто видел телевизионную картинку со свадьбами-похоронами британской королевской семьи. Все, конечно, на свой, английский лад, но притом похоже и на католичество, причем старое, дореформенное; и свечи горят на алтаре, и епископы носят митры.

Это только на первый взгляд очень локальный сюжет. Взаимосвязь стихии романтизма и общественной мысли изучена все еще не так хорошо, как хотелось бы, — разве что по вершкам понятно, что и наши славянофилы, и Вальтер Скотт, и европейские национальные революции 1830 и 1848 годов в одном и том же культурно-психологическом контексте укоренены. Романтизм и церковь — тема вроде бы еще менее очевидная; смутно ощущается, что церкви должна быть уготована какая-то заметная роль в героизированном, осмысляемом и воспеваемом национальном прошлом, но какие выводы из этого следуют, хоть культурные, хоть политические, ответишь не вдруг. Однако в британской эстетике это культурно-стилевое и религиозно-идеологическое сплеталось самым причудливым образом.

Сама королева, успешно использовавшая имидж милой добропорядочной буржуазки, хранительницы семейных ценностей (и протестантских основ британского мира тоже), в то же самое время была не чужда каких-то поразительных для второй половины XIX века форм тщеславия: ну что ей, и так владычице четверти земного шара, завидовать тому, что прусский монарх возродил средневековый титул германского императора, а поди ж ты, тоже ревниво провозгласила себя императрицей. Интерес к формам средневекового искусства, который жил в английских условиях и тогда, когда на континенте просвещенные умы брезговали готикой, именно на Британских островах постоянно менял обличья — вплоть до прерафаэлитов, Уильяма Морриса и Рескина. И это у нас неорусские стили, тесно связанные с церковной архитектурой прежде всего, можно было подверстать к теории официальной народности без задней мысли; в Англии за церковной готикой маячили призраки Рима и гадкой для либеральных викторианских правительств феодальной косности. И все же эстетизированное Средневековье побеждало и в массовом, и в официозном спросе, а прогресс тут только помогал — подобно тому как инженерные, сталелитейные и прочие технологические успехи помогли архитектору Пьюджину построить великую неоготическую вампуку Вестминстерского дворца.

1867. Уильям Френсис Аллен: «Песни рабов Соединенных Штатов»

Почему негритянские религиозные песнопения преобразили мировую музыку

Самое большее, чего мы можем достичь — с помощью бумаги, печатного станка и даже наших голосов, — это передать лишь смутную тень подлинника. Голоса цветных обладают своеобразием, которому невозможно подражать; интонации и изысканные вариации, на которые способен даже один-единственный певец, нельзя воспроизвести на бумаге.

Уильям Френсис Аллен. Песни рабов Соединенных Штатов[151]

Уильям Френсис Аллен. Выпускник Гарварда, филолог-классик, автор популярных книг и статей об античной литературе. Придерживался последовательных аболиционистских взглядов, продиктованных в том числе и его христианским мировоззрением. Во время Гражданской войны занимался помощью неграм-беженцам, а после ее окончания стал сотрудничать с собирателями негритянского фольклора Чарльзом Уэром и Люси Гаррисон. Вместе с ними подготовил сборник «Песни рабов Соединенных Штатов», издание которого совершило переворот в западном отношении к афроамериканской музыке.

Поднимаясь на борт «Мэйфлауэра» 6 сентября 1620 года, пуританские «отцы-пилигримы» многое покидали с благочестивой радостью и даже отрясая прах от ног своих. Похоть, отравившая нравы под личиной галантности. Возмутительно-развратные наряды. Гадкая тяга к роскоши. Прощелыги, малюющие голых языческих кумиров и с этого бесовства богатеющие. Зараза папизма с его ладаном и с его идолопоклонничеством, все еще соблазняющая даже и добрых приверженцев реформированной веры. И мирская музыка — безнравственная утеха слуха, разнеживающая и совращающая.

Конечно, умножаясь, переселенцы все-таки везли в Америку в том числе и свои баллады и джиги, но все равно игра на музыкальных инструментах долго еще считалась в Новой Англии сомнительным и еле терпимым занятием. А само музыкальное искусство европейского пошиба почитали за пустую роскошь даже лучшие американские умы XVIII столетия. Не замечавшие, что прямо у них под боком расцветает свое музыкальное искусство, жаркое и странное.

Точнее, для самих основателей американской республики искусство это было все-таки не свое: слишком много чести для каких-то там дикарских песен и хороводов, в которых отводили душу черные рабы. Ну поют, ну пляшут. Вишь ты, почти как люди. И работать сподручнее, опять же.

И только после Гражданской войны сначала Америка, а потом и весь мир вдруг обнаружили в этой музыке не кое-как организованный шум, а интересный и важный эстетический феномен. Первопроходцами были северяне: в 1867 году Уильям Фрэнсис Аллен, филолог-аболиционист из Массачусетса, выпустил сенсационный сборник «Песни рабов Соединенных Штатов», первую коллекцию негритянских спиричуэлс. Через несколько лет Джордж Уайт, учитель музыки в Университете Фиска, что в Нэшвилле, собрал ансамбль из темнокожих студентов (под названием «Fisk Jubilee Singers» он существует по сию пору) — и музыка бывших рабов начала победное шествие по концертным залам.

Время для этого открытия было на редкость благоприятным: помимо общепонятных гражданских и гуманистических соображений, оно прекрасно отвечало тогдашнему вкусу к эклектической пестроте, архаике и экзотике, а заодно научной моде на поиски национальных корней и исследование фольклора. Постепенно о негритянской музыке заговорили и в Старом Свете. Сначала с насмешкой: судорожно дрыгающийся «негр» с вымазанным жженой пробкой лицом надолго стал популярным персонажем кабареточных шоу. А потом и с сочувствием. Антонин Дворжак, возглавлявший в 1890-е годы нью-йоркскую консерваторию, восхищался природной красотой негритянских мелодий и считал, что именно их американские композиторы должны воспринимать как базис для национальной музыкальной культуры. И сам подал пример, написав свою Девятую симфонию («Из Нового Света», 1893), на соответствующем тематическом материале основанную. Американские питомцы Дворжака ничего особенно примечательного по этой части не создали, но зато в Европе афроамериканские ритмы и гармонии постепенно захватили и эстраду, и умы академических композиторов.

На самом деле не впервой негритянской музыке было завоевывать Старый Свет. Диковинные, яростные и разнузданные пляски