Боспор Киммерийский и Великая степь - Юрий Алексеевич Виноградов

В исторической перспективе периферия кочевой империи неизбежно развивалась быстрей центра, и в конечном итоге это вело к ее крушению под действием центробежных сил[109]. Большинство кочевых империй просуществовало не более 100–150 лет, но, как стали считать современные исследователи, такова судьба всех держав такого рода, которым имманентно присуща недолгая история[110]. Кочевые империи на обрисованном ими общем фоне как будто даже выглядят несколько предпочтительней, а господствовавшие в них династии — более стабильными. Т. Барфилд обратил внимание, что потомки Модэ, основателя гуннской империи, правили степью 600 лет, а потомки Чингис-хана — около 700[111], но по существу это были уже императоры без империй. В сопоставлении Т. Барфилда, возможно, имеется определенный смысл, если кочевые державы сравнивать с империями Карла Великого, Наполеона или Третьим рейхом, которые следует рассматривать как своего рода «империи ностальгии»[112]. Если же обратиться к истокам и вспомнить об империях, которым названные новообразования в значительной степени пытались соответствовать, т. е. о Риме и Византии, то все предстанет совсем в ином и, конечно, более объективном виде.

Динамика степей Евразии

Выше уже говорилось, что степи Северного Причерноморья являются частью великого пояса степей Евразии, по которому периодически происходили перемещения кочевников с востока на запад. Эти периодические выплески связываются с Внутренней Азией, главным образом монгольской степью, которую Л. С. Клейн удачно назвал «генератором народов»[113]. Д. А. Мачинский определил это явление как «закон степей», заключающийся в том, что кочевые орды неуклонно двигались с востока на запад, при этом восточные соседи имели военное преобладание над западными[114]. Он также первым среди исследователей обратил внимание на то, что периодичность этих передвижений может быть связана с хронологическими отрезками, охватывающими 200–300 лет[115]. Надо признать, что его наблюдения не нашли должного понимания у коллег-археологов, а они, на мой взгляд, имеют принципиальное значение для понимания исторических судеб не только кочевых этносов, но и оседлых народов Северного Причерноморья, приходивших во взаимоотношения с номадами, в том числе и греческих колонистов.

Причины, побуждавшие племена кочевников покидать родные места и передвигаться на запад, все еще остаются не вполне ясными. Даже специалисты, изучающие эту проблему, порой трактуют ее по-разному. Для материалистической науки, казалось бы, бесспорным должен быть примат экономики. В связи с этим важно обратить внимание на то, что скотоводческое общество при той же численности населения, что и земледельческое, требует несравнимо больших территорий для своего жизнеобеспечения[116]. Такое положение, разумеется, в немалой степени должно объяснять известный элемент экспансионизма в истории номадов. Стремление к максимальному расширению территории для выпаса стад, как считала С. А. Плетнева, толкало кочевников на путь завоеваний[117].

Нетрудно понять, что в приведенной концепции весьма существенное значение имеет климатическая составляющая. Нельзя спорить с тем, что экономика номадов сильно зависела от природно-климатических колебаний[118], а это означает, что важная причина миграций кочевников заключалась в изменении, точнее в ухудшении климата, ведущего к усыханию степных пастбищ. В отношении Монголии отмечено, что большие засухи здесь происходили 4–6 раз в столетие, а маленькие повторялись через 3–5 лет[119]. Такие негативные изменения среды обитания, как можно полагать, в кочевнических обществах закономерно вызывали необходимость поиска новых, более пригодных для ведения скотоводческой экономики территорий. О. Латтимор, к примеру, видел основную причину цикличности кочевнических миграций именно в этой сфере[120]. Тем не менее, приведенные цифры заставляют считать, что не все даже большие засухи выталкивали кочевников из родных земель, в противном случае их переселения были бы значительно более частым явлением.

Прекрасно известно также, сколь впечатляющие картины исторического развития Великой степи рисовал Л. Н. Гумилев[121], при этом одним из важнейших элементов его концепции было выделение периодов увлажнения/усыхания аридной зоны, точнее гетерохронности периодов повышенного увлажнения гумидной и аридной зон, идею о которых высказал В. Н. Абросов[122]. Ритмы Евразии, как полагал Л. Н. Гумилев, были связаны с периодическими меридиональными сдвигами прохождения с запада на восток антициклонов. Такие сдвиги, приводившие к увлажнению степей и, соответственно, к увеличению травяного покрова, численности поголовья скота и т. д., являлись важной причиной возрастания активности кочевых объединений. Часто забывается, правда, что Л. Н. Гумилев не считал ухудшение природных условий в степи непременным условием масштабных завоеваний кочевников. Как раз напротив, по этому поводу он писал: «Успешные внешние войны кочевников и их вторжения в Китай, Иран или Европу совершали не скопища голодных людей, искавших пристанища, а дисциплинированные, обученные отряды, опиравшиеся на богатый тыл»[123]. Такие вторжения могли иметь место только в условиях увлажнения аридной зоны. Ее усыхание становилось причиной не военных походов, а «выселения кочевников мелкими группами, обычно оседавшими на степных окраинах»[124]. Иными словами, Л. Н. Гумилев выделял два типа передвижения номадов на запад (завоевание и выселение), коррелируя их с увлажнением или усыханием степной зоны.

Экономическая система кочевников действительно весьма своеобразна, она демонстрирует особый тип взаимоотношений между человеком, животным и растительным миром степей[125]. Как справедливо считает А. М. Хазанов, она основана на балансе трех переменных:

1. Природные ресурсы, т. е. растительный покров степей, наличие водных источников и т. д.

2. Поголовье скота.

3. Численность населения.

Обозначенные переменные, по мысли исследователя, находились в состоянии динамического баланса, подвергаясь колебаниям в сторону увеличения или уменьшения, но эти колебания происходили отнюдь не синхронно. Возникающая в результате этой асинхронности хроническая нестабильность кочевнической экономики, вероятнее всего, являлась одной из причин периодически возникающих миграций[126].

Экономико-климатическая гипотеза, вне всякого сомнения, имеет немалое рациональное зерно, однако ее безусловное признание может завести нас в тупик. Дело в том, что кочевники обычно устремлялись с востока на запад, а это, если трактовать проблему с обозначенных позиций, может означать лишь то, что климат на западе степного коридора всегда или почти всегда был лучше, чем на востоке, с чем вряд ли можно безоговорочно соглашаться. Теоретически можно допустить, что кочевники, покинув свою родину из-за катастрофического изменения климата, могли вернуться назад, узнав, что положение там изменилось к лучшему. Однако о движении номадов с запада на восток история оставила совсем немного свидетельств.

По сообщению Прокопия Кесарийского известно, к примеру, что гунны-утигуры «решили вернуться домой» (Procop. BG. IV. 5. 16–17). Историки Нового времени рассматривают это сообщение как указание на то, что после смерти Аттилы и развала его державы часть гуннов вернулась на свое прежнее местожительство