Конец истории КПСС - Виталий Юрьевич Сарабеев

коллективные народные предприятия законодательством РСФСР не признаются. Разгосударствление, приватизация и формирование новых предприятий законодательно втискиваются в русло капиталистической собственности и буржуазного бизнеса. Никакого равноправия форм собственности не наблюдается.

<…> Таким образом, новое российское законодательство направлено на решение двух главных задач: во-первых, на овладение всем производственным потенциалом, находящимся на территории республики, изъятие его из ведения Союза ССР; во-вторых, осуществление необратимого поворота в общественных отношениях посредством неограниченного развития частнокапиталистической собственности»[66].

Поскольку по решению Совета министров РСФСР от 22 января 1991 г. собственность на все промышленные предприятия на российской территории была передана республикой власти, у Советского Союза больше не было экономической базы (у КПСС, согласно указу 24 декабря 1990 г. о вступлении в силу закона «О собственности в РСФСР», тоже).

Вывод Лучинского и Бакланова о том, что «действительная и неделимая собственность Союза ССР, созданная трудом многих поколений, отчуждается диктаторскими методами и разбрасывается по государственным и региональным границам, что означает появление основы для противоречий и конфликтов из-за собственности, в том числе между национальностями, по всей стране», напрашивался сам собой. Документ четко обрисовал главные интересы и заинтересованные стороны, поставив Горбачева перед проблемой: на чью сторону встать? Он не смог решить, и это привело его к падению[67].

Все попытки Горбачева удержать власть, запоздало «полеветь» и выступить против сил откровенной буржуазной контрреволюции, были топорными и в тех условиях вели только к сплочению сторонников уничтожения СССР и социализма. Так было, например, в январе 1991 г., во время событий в Литве. Союзный центр пытался ввести там прямое президентское правление, отстранив от власти правительство сепаратистов. Однако, когда советские войска вступили в противоборство с формированиями сепаратистов и 14 человек погибли, Горбачев немедленно сдал назад. Операция была отменена, и сам генеральный секретарь утверждал, что ничего не знал и приказов не отдавал[68]. Таким образом, подло были преданы и советские военные, и поддерживавшие целостность СССР жители Литвы: ведь в событиях принимали участие рабочие дружины Комитета национального спасения, созданного руководством консервативного крыла Коммунистической партии Литвы. Советским людям, сохранившим коммунистические или хотя бы «советско-патриотические» убеждения, было зримо показано, что руководство страны при случае трусливо сдаст их на расправу контрреволюции. Стоит ли удивляться, почему такими слабыми были попытки самоорганизации этой части общества в 1991 г.

Зато подобные позорные полумеры, кончавшиеся капитуляцией, приводили к сплочению контрреволюционных сил, росту их влияния среди жителей СССР: «В адрес ЦК КПСС шли тысячи телеграмм протеста от интеллигенции, трудовых коллективов из всех республик Советского Союза. Шахтеры донецкой шахты им. Скочинского писали: „Сложившаяся в стране обстановка хаоса способствует приходу к власти военной диктатуры и краху демократических преобразований. ВС СССР во главе с президентом М. С. Горбачевым не способен стабилизировать обстановку в стране, проводить истинные демократические и экономические преобразования; стремясь сохранить империю, не учитывает интересы отдельных народов и республик. Поэтому мы требуем отставки ВС СССР во главе с президентом страны М. С. Горбачевым и предания суду виновных в трагических событиях в Литве и нарушении деклараций о государственных суверенитетах республик“. Раздавались требования вывести войска; председателя ВС РСФСР Ельцина призывали отозвать свою подпись под экономическим соглашением Союза и России, от Горбачева требовали отправить в отставку министра обороны Язова, министра внутренних дел Пуго, председателя КГБ Крючкова, руководителя Гостелерадио СССР Кравченко»[69].

Вершиной трусливых попыток мнимых коммунистов удержать свои кресла, не проводя коммунистической революционной политики, на что они были не способны, стал, конечно, опереточный «августовский путч». Все вновь прошло как по нотам — внешне брутальные «диктаторские» меры, вызвавшие мгновенную самоорганизацию контрреволюции, в то же время отсутствие любых попыток организовать коммунистов и противников капитализма на борьбу с ней. Надоевшие кабинетные бюрократы лишь помогли ельцинской команде уничтожить КПСС и вскоре завершить процесс ликвидации СССР.

Подобное сопротивление «горбачевцев» было бессмысленным, потому что концепция перестройки изначально закладывала переход к многоукладной экономике, легализацию форм жизнедеятельности, характерных для досоциалистических общественных отношений, предуготовляла идейно-политические предпосылки для открытого выступления сил, стоящих на позициях их реставрации.

При этом лидеры перестройки отдавали себе отчет, что в процессе реформ «в полный голос заявят о себе <…> все внутренние противоречия перестройки, конфликты интересов»[70]. Но поскольку «у нас нет классовых антагонизмов», утверждал Горбачев, «скорее можно говорить о групповых, временных интересах, иногда даже амбициях»[71]. Член его команды А. Н. Яковлев добавлял: «Социализм — общество, в котором устранены формационные факторы социальных антагонизмов: классовых, межнациональных, групповых»[72].

В ранних выступлениях Горбачева не было ничего, что бы напоминало классовый подход к оценке общественно-политических процессов. Складывается впечатление, что Горбачев вообще не видел классовых различий. Вся сложная картина переплетения различных социальных интересов подменялась им тезисом «народ за перестройку». Так, 31 декабря 1987 г., анализируя итоги уходящего года, Политбюро сделало, по словам М. Горбачева, вывод, что «лишь какие-то отдельные лица да небольшие группы выступали с антиперестроечных позиций»[73]. В своей книге «Революционная суть перестройки» директор Института марксизма-ленинизма академик Г. Смирнов писал: «В борьбу вступают не классы и нации, а народ в целом (выделено авт.) и отдельные консервативные элементы, своекорыстные люди и группы. Не стало враждебных классов, в связи с чем исчезла и классовая борьба…»[74]

М. Горбачев и его команда поначалу и в мыслях не держали возможность идейного, политического, а тем более классового размежевания в обществе. «Открытых противников у перестройки нет. Мы все по одну сторону баррикад»[75], — писал один из авторов экономической реформы в правительстве Н. Рыжкова Л. Абалкин. И если этой сплоченности что-то угрожает, так это противодействие «консервативной» бюрократии. Горбачев был абсолютно уверен, что в обществе «идет процесс консолидации вокруг идей перестройки»[76], а «мы все — участники огромной созидательной работы»[77]. Идеологи перестройки рассматривали ее как «общенародное движение» за идеалы социализма.

В значительной мере руководство страны оказалось в плену приукрашивавшей советскую действительность общественной науки, провозглашавшей недопустимость в «общенародном государстве» противопоставления одних социальных групп другим. Так, при рассмотрении в марте 1988 г. статьи Н. Андреевой «Не могу поступаться принципами»[78] Политбюро посчитало, что статья не способствовала консолидации и сплочению общества, а была якобы нацелена на разделение, размежевание, противопоставление друг другу различных его групп и слоев[79]. «Прежде всего, статья, хотел того автор или нет, направлена на искусственное противопоставление друг другу нескольких категорий советских людей, — отмечалось в ответной редакционной статье в „Правде“. — Причем именно в тот момент, когда единство созидательных усилий — при всех оттенках мнений — необходимо как никогда, когда такое единство — первейшая потребность перестройки, непременное условие просто нормальной жизни, работы, конструктивного обновления общества.