Конец истории КПСС - Виталий Юрьевич Сарабеев

В том-то и заключается принципиальная особенность перестройки, что она призвана объединить максимально возможное число единомышленников в борьбе против явлений, мешающих нашей жизни»[80]. Но если в результате перестройки предполагалось перейти к «рыночной экономике», то на чем основывалась уверенность, что такой переход может произойти в условиях «консолидации общества»?

То, что корни такого разделения и условия консолидации надо искать в экономике, даже не рассматривалось. Иначе пришлось бы открыто говорить о нарастающей конкуренции между «ассоциациями — сопроизводителями», т. е. между трудовыми коллективами и кооперативами, колхозами и фермерами, «теневым капиталом» и государственным сектором и т. п. Это могло бы поставить под сомнение главное в перестройке — изменение отношений собственности — и вывести на актуальность классового подхода. Главным в ответе на письмо Н. Андреевой является резкое неприятие попытки автора осмыслить то, что начало происходить в советском обществе в ходе перестройки с позиций классового подхода. «С точки зрения автора, не проблемы рождают те или иные полемические позиции людей, а их определенная социальная или национальная принадлежность, — возражала „Правда“. — Тем самым в центр внимания ставится вопрос не что говорится и оспаривается, а кто именно говорит и спорит. Классовый подход в дискуссиях, безусловно, нужен. Но даже в тех случаях, когда мы вынуждены иметь дело с людьми, несущими чуждые социализму идеи, классовый подход — это не „клеймо“, облегчающее „селекцию“, а инструмент научного анализа. В статье говорится, что „живут и здравствуют потомки свергнутых Октябрьской революцией классов“, а также „духовных наследников Дана и Мартова, других по ведомству российского социал-демократизма, духовных последователей Троцкого или Ягоды, обиженных социализмом потомков нэпманов, басмачей и кулаков“. Корни антисоциалистических настроений статья готова искать чуть ли не в генах. Не созвучна ли эта позиция с известной сталинской установкой об обострении классовой борьбы в процессе социалистического строительства, повлекшей за собой трагические события?»[81]

Обратим внимание, как ловко авторы использовали слабые места письма Нины Андреевой, свойственные почти всем тогдашним «консерваторам» — возрождение буржуазных сил связывалось в первую очередь с потомками бывших эксплуататорских классов, повторялись клише сталинской пропаганды про «врагов народа Троцкого и Бухарина» и т. д. Как будто не были большинство идеологов и практиков капиталистической реставрации образцовыми комсомольцами и партийцами с безупречными семейными историями. А отстаивание трактовки истории в духе «Краткого курса истории ВКП(б)» только отталкивало многих людей, так как массовый интерес к истории партии, к объективному изучению всех «уклонистов» был вполне обоснован и от искажений официальной пропаганды избавляться было действительно необходимо. Однако противники Горбачева слева в большинстве случаев сами создавали себе образ «фанатиков, который хотят обратно в 37-й год».

В итоге объявление «контрреволюционерами» всех коммунистов, несогласных с руководством, породило обратную волну — идеологи перестройки любые буржуазные взгляды выдавали за «вариант социалистических». Даже когда расхождения разных социальных сил стало уже невозможно не замечать, эти расхождения были объяснены разными представлениями об одном и том же «в рамках социалистического выбора» — социалистическим плюрализмом. Плюрализм был представлен как гарантия поиска и нахождения оптимальных решений, способ преодоления монополизма. При этом четко обозначилось разделение пишущих и говорящих по позициям и направлениям. Подобное разделение произошло и по периодическим изданиям. «Когда регулярно следишь за газетами и журналами, складывается впечатление, что некоторые авторы и даже организации уже как бы распределены, разделились по определенным газетам и журналам, — рассказывал М. С. Горбачев. — Сегодня я вам точно скажу, какие письма будет публиковать тот журнал, какие — этот. Проявляются групповые пристрастия. И это надо преодолевать. Публикуйте все. Должен быть плюрализм мнений, но с такой направленностью, чтобы линию перестройки, дело социализма защищать и укреплять»[82].

«Гласность, как всякое проявление демократии, несовместима с претензией на монополию взглядов, защиту групповых интересов», — отмечалось в теоретическом журнале КПСС[83]. В этом проявилось непонимание сути демократии как власти, которая неизбежно навязывает обществу определенные взгляды. По словам члена Политбюро В. Медведева, «без признания и учета в политике реальных социальных различий людей, их интересов и взглядов вряд ли можно говорить о демократии»[84].

Безусловно, любая власть, и в первую очередь демократическая, вынуждена учитывать эти различия при проведении своей внутренней и внешней политики. Вопрос только, в равной или не в равной степени. Ведь эти различия обусловливают различие интересов, которые могут даже взаимно исключать друг друга. Политика требует точного определения и характеристики противоречивых интересов. Так что слова В. Медведева можно было понять по-разному: и как желание преодолеть их различие, и как признание социального неравенства. И даже как признание естественности классовых различий при социализме. И как учет ВСЕХ социальных интересов, даже антагонистических. Впрочем, наличие последних при социализме отрицалось напрочь. «Социализм органично и всерьез подходит к равенству и реальности свободы для всех», — утверждал М. С. Горбачев[85].

В печати все чаще раздаются призывы к «институционализации» конфликтов социальных интересов, «легализовать экономические интересы»[86]. «Реальную свободу мнений» все чаще призывали подкрепить «соответствующей свободой политической и экономической деятельности»[87]. Свобода предпринимательской деятельности пока открыто не провозглашалась. Но поскольку рамки провозглашаемой «свободы» не оговаривались, это создавало благоприятную основу для дальнейшей легализации буржуазных взглядов[88].

Логика широкого понимания «демократии вообще», т. е. отрицания ее как власти, при которой один класс общества господствует, навязывая обществу свою демократию и максимум обещая в той или иной мере признавать и учитывать социальные различия и интересы других классов и слоев, приводила М. Горбачева к неверному и совершенно немарксистскому выводу, что будто бы в классовом обществе (а то, что советское общество является таковым, в общем-то, не отрицалось) «в интересах развития демократии ни в коем случае нельзя допустить, чтобы… свободы и права одной части общества достигались путем ущемления прав и свобод другой его части»[89]. Эта позиция была равнозначна отрицанию эгоистичности каждого интереса, естественного стремления каждой сколько-нибудь организованной общественной силы к реализации своей программы, преодолевая для этого возможное сопротивление других сил, за которыми стоят также определенные интересы. В конечном итоге только приход этой силы к власти может гарантировать полную реализацию ее программы. Но в горбачевском окружении думали избежать этой борьбы в условиях начатых преобразований. Партия давно переосмыслила «тезис о безусловном первенстве узкого пролетарско-классового подхода»[90].

Поскольку в стране нет и не может быть антагонистических, враждующих сторон с противоположными классовыми интересами, поэтому, считали реформаторы, нужно говорить лишь о групповых, временных интересах, амбициях отдельных личностей (чаще таковые мыслились в партийном и государственном аппарате, но не среди «народа»). Поэтому возможную политическую борьбу лидеры перестройки представляли в форме дискуссий, идеологических споров, и не более того.

А ведь уже в 1987–1988 гг. открыто прозвучали