Далёкие, близкие - Андрей Седых

охотно сообщал, расспрашивал о здоровье, — был он очень мнительным и вечно боялся обнаружить у себя какую-нибудь ’’страшную болезнь”. Из-за этого не любил обращаться к врачам, но охотно беседовал с больными, расспрашивал и, видимо, искал у себя ’’симптомы”. Так, совершенно серьезно, в 47 году он писал А. А. Полякову:

’’Теперь благополучно вернулся в Ниццу. Впрочем, лишь относительно благополучно: в последние дни парижского житья у меня воспалился и распух левый глаз. Ехал забинтованный, — надеюсь, что соседи в купе принимали меня за героя ’’Резистанса”, которого немцы подвергли пыткам, — но что, если они думали: ’’трахома или сифилис?” Теперь немного лучше”.

Франклин Д. Рузвельт в свое время призывал дать человечеству ’’четыре свободы”, — в частности освободить людей от страха войны и страха нужды. Алданов от этих страхов никогда не был свободен. Призрак надвигающейся новой войны пугал его давно, он пережил две войны и каждая из них была для него, помимо общечеловеческой, и личной трагедией. В начале 50 года Алданов писал мне:

"В С. Штатах все, кажется, считают войну неизбежной. Я недавно считал ’’фифти-фифти”, но с каждым днем опасность войны становится все более реальной. Одно дело считать войну почти неизбежной, и совершенно другое дело желать ее. Теперь положение может стать (может, конечно, и не стать) катастрофическим в любой день. Думаю, что тогда делать? Даже с визой в С. Штаты уехать тогда будет невозможно: все пароходы и аэропланы будут реквизированы для американских граждан, а мы с Т. М. апатриды. Тогда надо было бы уехать в Нью Йорк окружным путем, через Испанию, Египет, Палестину или Алжир. Но забавно и печально, что и туда мне транзитной визы не дадут; в Испанию, так как я либерал и анти-франкист, в Египет, так как я европеец и еврей (они всех европейцев теперь люто ненавидят), в Алжир, так как я апатрид, а в Палестину, так как я никогда не был ни сионистом, ни общественным деятелем. В Палестину все же дали бы,— я ’’сгущаю краски”. Впрочем, все же надеюсь, что в 50-51 году войны не будет”.

К этому вопросу возвращался он в своих письмах непрестанно. Другая тема, его очень волновавшая, была материальная необеспеченность. Алданов вечно, буквально в каждом письме хлопотавший перед Литературным Фондом о помощи для своих нуждающихся друзей-писателей, сам за свою жизнь ни у кого не получил ни одного доллара, не заработанного им литературным трудом. Правда, книги его перевели на 20 с лишним языков, отрывок из романа или очерк за подписью Алданова был украшением для любого журнала, но платили издатели плохо и заработков с трудом хватало на очень скромную жизнь. Поэтому-то главным образом, и прожил он последние десять лет в Ницце. Там было тихо, меньше друзей и знакомых и, следовательно, больше времени для работы, но, что было особенно существенно, можно было прожить на скромные заработки... Переводили его на иностранные языки много и охотно, но иногда случались недоразумения. Как-то Алданов явился на наше свидание очень озабоченный: от одного шведского издателя пришло предложение выпустить его роман ’’Чортов Ключ”.

— Как вы думаете, — растерянно спрашивал М. А., — что он имел в виду: ’’Чортов Мост” или ’’Ключ”?

”В мои годы, писал он в 47 году из Ниццы, нельзя быть совершенно здоровым во всех отношениях. Во всяком случае, работоспособность не понижается. Так как знакомых здесь чрезвычайно мало, то я работаю, как в Нью Йорке или в Париже работать не мог. Это одна из многих причин, почему я еще не вернулся. Все же по Нью Йорку и нью-йоркцам очень скучаю. По парижанам, кроме родных и еще десятка человек, скучаю меньше.

В Париже особенно неприятных встреч у меня не было. Была одна случайная встреча с Б. и еще две или три с другими, точно таких же: случайных и продолжавшихся весьма недолго. Дон-Аминадо, чтобы никого не встретить, вообще никуда не ходит, а когда Надежда Михайловна ему говорит: ”А сегодня я встретила...”, он мрачно ее обрывает: ”Ты никого не встретила”. Мы с ним за все время встречались два раза. Правда, беседовали оба раза часа по полтора и отводили душу”.

”Да, я к январю надеюсь быть в Нью Йорке, хотя мне там делать нечего... В сущности, мне нужно только раза два поговорить с издателем, выпить с ним по бокалу виски — и выхлопотать себе либо работу в С. Штатах (на что я надежды не имею), либо новую визу в Европу: здесь жизнь много дешевле, по крайней мере в Ницце, а работаю я тут много, так как никто не мешает. С другой стороны, если бы у меня было 4-5 тысяч долларов заработка, то я без колебания вернулся бы в Нью Йорк совсем: причины объяснять не надо. К сожалению, за год пребывания в Европе заработал от продажи моих книг полторы тысячи долларов. На это в Америке не проживешь. Не проживешь даже в Ницце. Лучше всего во всех отношениях было бы ”фэр ла наветт”[4] между Америкой и Францией. В глубине души я на это именно и надеюсь, так как без Франции и Европы мне все-таки трудно жить, а Америка, которую я люблю, это якорь спасения, да и кроме того почти единственный источник заработков”.

За год до этого он писал:

’’Прежде всего скажу, что по-моему вы прекрасно сделали, найдя для себя дополнительный ”джоб”.[5] Надеюсь, писать он Вам не помешает, а в самом деле надо иметь более обеспеченный кусок хлеба, чем тот, который дает эмигрантская литература. А вот то, что вы решились вдобавок держать экзамен и выдержали его, это прямо — подвиг, — говорю совершенно серьезно. У меня на это энергии не хватило бы.

Я не возвращаюсь в С. Штаты в ближайшее время именно потому, что не имею никакого дополнительного ’’джоба”, который бы обеспечивал хотя бы часть моего бюджета. Если бы мне предложили такой, то я вернулся бы тотчас без всякого колебания, ибо по тысяче причин в Нью Йорке лучше и бытовая обстановка, и особенно моральная. Но что же мне делать? Я и до последнего вздорожания жизни, при скудном укладе, проживал пятьсот долларов в месяц. Теперь и Вы, и другие, нью йоркцы, и особенно газеты сообщают, что цены в Америке бешено поднялись, что начинается кризис и т. д. А я и раньше не знал, как зарабатывать то, что проживал. ”Бук оф зи Монс”[6] бывает у писателя раз