Рильке жив. Воспоминания. Книга 2 - Морис Бетц

этими деревьями Рильке наверняка ощущал, хотя я никогда не рассказывал ему об этом. Речь идет о Кэтрин Мэнсфилд, нежной новозеландке, которую постепенно погубил суровый европейский климат; она тоже любила этот сад, о котором оставила несколько восхитительных строк. К тому времени она уже несколько лет как умерла, и Рильке мог встретить в то лето только ее призрачный образ – еще более бестелесный, чем у Изабель де Шеврон, почти детский.

Но он также мог видеть ее в Сьерре – и, возможно, даже случайно столкнуться с ней – в отеле «Шато-Бельвю» [Château-Bellevue], в котором за год до своей смерти она останавливалась на несколько недель. В июле и августе 1922 года она была «единственным постояльцем, оставшимся в темном и пустом отеле». Как и великий поэт, которого она не знала и который ничего не знал о ней, она любила сады Вале, спелую красную смородину, которую садовник увозил на тачке, сливовые деревья этой долины, напоминавшие ей о Каори. «Здесь как-то особенно красиво», – написала она русскому другу. «Очень по-летнему. Кузнечики бьют в свои маленькие барабаны, а внизу садовник подметает аллеи. Кружатся ласточки; двое мужчин с косами на плечах пересекают поле напротив, подтягивая ноги, словно переходят реку вброд. Но, несмотря ни на что, здесь одиноко». Пока Рильке, возможно, пил чай в соседней комнате с Баладиной Клоссовской, гостившей у него тем летом, или сопровождал домой принцессу Турн-унд-Таксис, приехавшую к нему в Мюзот, маленькая новозеландка, чьи легкие уже не могли переносить воздух Монтаны и Рандони, сочиняла ужасно горестную историю о смерти канарейки или записывала в дневник следующие мысли: «Теперь, в полном одиночестве, я начинаю по-новому видеть и узнавать красоту мира. Сегодня, например, это – ласточка, её прерывистый полет, бархатистый вильчатый хвост, полупрозрачные крылья, напоминающие рыбьи плавники. Маленькая темная головка и горло, золотисто поблескивающее на свету. А еще красота сада, красота выстриженных аллей… И тишина… Так много мыслей возникает и снова исчезает. Если у меня будет время, я запишу их все; если и дальше будет стоять такая погода…» Но времени ей не хватило; в последний раз побывав в Париже, в последний раз прогулявшись по Люксембургскому саду, где она все так же восхитительно по-детски играла в железную дорогу с маленькими мальчиками, она умерла в начале зимы в Фонтенбло.

Среди событий – а о них я узнал лишь позже – которые взволновали Рильке в том июле, было одно, связанное с отъездом Андре Жида в Африку. Марк Аллегре, молодой друг Пьера и Бальтюса Клоссовских, сопровождал автора «Имморалиста» в том путешествии, и поэтому Рильке слышал много разговоров об этом. Разве он не содрогался при мысли о том, что его друг подвергнется опасностям этой большой экспедиции к озеру Чад и в глубь территории Конго? Любопытство, влекшее Жида в Африку, которую Рильке исключил из своего мира, несомненно, свидетельствовало и о духовном отчуждении между ним и французским поэтом. В тот момент, когда Рильке как никогда удалился в свое чистое одиночество и погрузился в состояние безучастности созерцающего поэта, Жид с головой окунулся в активную деятельность, предприняв свое африканское путешествие.

За его антиколониальной агитацией последовал сенсационный переход в коммунизм, и его интерес все больше стал замыкаться на политических и социальных проблемах. Хотя впоследствии он изменил свое мнение о нынешнем российском режиме, Жиду приходилось все больше и больше отворачиваться от старого культурного мира, от его раздражающего очарования и чрезмерно изощрённой литературы. «Непреодолимый интерес, – писал он в то время, – который я проявляю к происходящим событиям, и особенно к ситуации в России, отвлекает мой ум от всех литературных занятий. Конечно, я только что с неописуемым восторгом перечитал „Андромаху“, но в моем новом душевном состоянии подобные изысканные пьесы уже не кажутся мне имеющими право на существование. Я повторяю себе это без конца, как и то, что век, когда литература и изящные искусства могли процветать, закончился».

Вряд ли Рильке с его тонко организованной натурой мог не почувствовать в тот момент, что между ним и Жидом наметился разлад, который неизбежно должен был возникнуть. Это ощущение, в сочетании с растущей усталостью и в конечном итоге разочаровывающим впечатлением от несколько излишней наружной вежливости Поля Валери, несомненно, усилило чувство пустоты, которое внезапно проявилось в середине того лета в виде недомогания и побудило его поспешить с отъездом. Я полагал, что он все еще находится в отеле «Фойот», и по обыкновению был готов встретить его, свернув на аллею Люксембургского сада, когда однажды вечером узнал, что он внезапно покинул Париж, ни с кем не попрощавшись. Только в начале ноября я получил от него следующее письмо:

Замок Мюзот-сюр-Сьер (Вале),

Швейцария

5 ноября 1925 года

Дорогой друг,

Если Вы вдруг не стали коллекционером редких экземпляров, то могу поспорить, что Вам не найти более неблагодарного человека, чем я. Поистине, в этом я достиг вершин мастерства – только подумайте, сколько времени я пропустил, не написав Вам! Меня никоим образом не извинит, если я признаюсь, что веду себя подобным образом по отношению ко всем. В судьбе иногда случаются такие провалы, в которых человек исчезает; моя называется недомоганием, болезнью… сам не знаю.

Я прочел Вашу книгу «Колеблющийся»[44] (которую вы не забыли прислать мне, сопроводив любезной дарственной надписью, которой я доверяю, потому что Вы выразили дружеские чувства по отношению ко мне как никто другой…), я прочел её с живейшим интересом, который не ослабевал до последней страницы. Мне кажется замечательным, что Вы смогли трактовать эту непростую тему так, как Вам того хотелось, не размениваясь на отвлекающие ухищрения. Можно сказать, что Вы овладели ею, собрав богатый, весомый урожай вдоль ее колючих изгородей. Даже все то, что неизбежно затемняет ее, только способствует тому, чтобы этот конфликт превратился в возможный с человеческой точки зрения, придавая его необходимости все более убедительный характер на более высоком уровне.

Я отдаю Вам должное за то, что Вы настаиваете на описании непостижимого, делая это издалека. Вы огородили бреши, которые пришлось оставить как белые пятна, как местность, которая еще не определена, но послужит для будущих строений, – и Вы уже заложили своего рода основу на краю этого временного ограждения. Вы также необычайно удачно соотнесли внешние события с внутренними обстоятельствами; поскольку Вы никогда не игнорировали отношения между видимым миром и постоянно откликающимся на него внутренним антагонистом, Вам не нужно было форсировать драму, к которой Вы стремились: она развивалась, так сказать, сама собой. Удивительно удачная сцена пробуждения (стр. 199) кажется мне характерной для некоторых использованных Вами технических приемов.

Когда я получил Вашу книгу, я уже был подготовлен к ее прочтению благодаря своевременной и проницательной статье, которую Эммануэль Бове посвятил ей в «Литературных новостях». Его манера видеть и выражать свои мысли с такой наглядной нерешительностью не кажется мне чем-то из ряда вон выходящим в области той «литературной критики», которую он, по его утверждению, практикует лишь в исключительных случаях и с осторожностью. Я, кстати, понимаю, что он чувствует себя более комфортно, используя свои удивительные способности к наблюдению. Чтобы книга достучалась до нас, она часто нуждается в опеке; характерное для Бове прочтение не позволяет ему проявить ту многообещающую сдержанность, которая неустанно привносит и утверждает невысказанные отношения с реальностью. Как мало, в самом деле, значит для него «предмет»! В «Визите на ночь» он, как мне кажется, почти вытеснен постоянным удовольствием от фиксации поразительных изменений, наблюдаемых в отдельных отрезах жизни. (В юности у меня еще была привычка шить перчатки «по мерке»; протягивать руку перчаточнику было очень странным ощущением. Чтение последней книги Бове вернуло мне все эти воспоминания, включая физическое ощущение пальцев, подвергающихся обмеру).