Алексей Кручёных. Лирические циклы. 1932–1949 - Алексей Елисеевич Крученых

class="v">запсиховала стихия,

квохчет скорбно Психея.

Море – огромное,

лапища волны

схватила за горло —

рёв глубины.

Свежего воздуха – целый газон.

– Vous avez raison![16]

Прыгай, бабочка, набитая мазутом!

Покажи, что ты – везучая —

спаси троих за эти сутки.

Время – круто —

всё зависит от счастливого случая!

IX

«В разгаре боя, на всём лету на пушечном ядре…»

В разгаре боя,

              на всём лету

                          на пушечном ядре

устроился почти спокойно —

                          я третьи сутки

                                        в сетке сплю.

Пускай порхают и задыхаются от

страсти войны,

кривлякам бомбам

давно уже каюк,

а я – храплю.

Трупменщик, не щебечи,

запомни Феофана Буки изреченье:

«Кручёных

вроде доброй кобры,

но разозливши раз —

погибли обры».

Черновой вариант стихотворения «Н.И. Харджиеву». 1943 (РГАЛИ, фонд А. Кручёных)

[X]. Вопли удавы

Эх ты, недозрелое дитя,

хрящики-мурашки, шёрстка – в кольцах, —

ты не знаешь:

грудка золотая у тебя.

Пусть тебе тюльпаном, сыпью

посыпятся

поцелуи на парашютах,

завор оты улыбок,

радужной пылью засыпят, любя.

Мне же в мисках

массу масла,

земляники, самогона —

погрузите на вагоны

и везите, волочите,

проглочу я смачно,

алчно,

заурчу я басом:

«Бан, бан, бан!

          Мы – удавы,

             мы – пифоны!» —

и запью столетним квасом! —

Гам!

XI. Античные штучки

№ 1

«В священной роще на исходе дня…»

В священной роще

на исходе дня

34 луннолицых Дианы

дико царапались —

из-за меня.

И ещё три, давно обезглавленные,

от дождей похудели,

но тоже, засучив рукава,

быстро приступили к делу.

Абсолютно не боясь никакой хирургии,

на это с визгом набросились

и другие богини —

страстно звериной

рыдали утробой,

как будто настали

последние роды!

Их было всего,

под сумеречными кипарисами,

шестьдесят.

Сквозь броню времён

цифры гогочут, в рупор

гуськом говорят:

Слушайте, летописцы!

XII. Трёхпотопный триптих

I. «Пьер и Жан»

Когда родной сын

увидел мать любимую

в новом качестве —

изменщицы и предательницы, —

он её не у-знал

и прошёл мимо.

Всё, что до сих пор грелось

в церквях и молитвах, —

навеки сгинуло…

Пусть у выхоленного Жана

от наследства набух карман, —

доктор Пьер, поражённый неверьем,

немедля удирай за океан —

среди людей живи, как на острове, одинок —

время беснуется, ропщет, грызёт…

Предстоят тебе суровые годы,

надо быть,

подобно камню подводному,

твёрдым!

Бодрей Борея! Не бойся воды —

всеми ноздрями

пуст тартар суровый, храпит…

II. Испуг Ницше

Нет, нынче не кровью,

не пулей и саблей —

тоску затопляют писчей водой

на глянце александрийской бумаги.

И самая едкая скорбь,

зубов скрежетанье,

стынут под ливнем

студёных чернил,

ритма перемежающегося

трепыханьем,

и ничего не надо.

Но вдруг – всё кончилось:

письма и чтение,

отчаяние и мычание,

истуканом-убийцей

насквозь пронзило одно —

кромешное молчание…

Прорвав рубашки туман,

рассыпав тёмные зáмки,

скалой всходила ночь,

дрожа фальшивыми зубами.

Во тьме руки – колючие усы —

глотали реквием моржи.

А Фридрих Ницше

напоследок

– десять порций сразу —

впихнул себе по горло

самострел-веронал

и посинел,

          как стразы

                    в серьгах.

III. Чаеупийца

Навьи чары ослабли,

я наконец достиг исхода —

сломаю сплетен зубья-грабли,

не закудахчет совиная морда.

Стомужницы, паскуды и скупяги,

катитесь к чёрту

со своим рублёвым тоном,

колодники неистребимой тяги,

мы из-за вас

в трущобах смрадных тонем.

Хохочут в страхе пухлые мегеры…

Продираясь от раскрашенных болванок,

проползаю сквозь пещеры,

и в первый раз, вздохнув,

на Солнце-репу гляну.

От сырости

хватил стаканище первача,

мне теперь всё нипочём —

вызываю любого меня перекричать,

или – смотрите – по гвоздям

пройдусь нагишом,

пускай проснётся

Л[енин] на конце меча.

Я знаю волшебное средство,

как приворожить живую воду-молодку,

как прожить столетство

и пить крепчайший чай заместо водки, —

в нём есть такие волокна,

что подымают в рай —

                 и с громом

                          вышибают все окна.

Квинтоптих уморильный

Издавна писать о себе

поэтам разрешалось,

только если это была —

смертельная шалость.

Эй, колесо, быстрей перевернись,

выпьем хванчкора разок —

за жизнь!

I

«Феофилакт Косичкин об руку с Феофаном Букой…»

Феофилакт Косичкин

об руку с Феофаном Букой

пошли в лесочек

на утреннюю прогулку:

они любили речки,

сосны, ели,

но более всего —

замысловатые изречения,

и улыбаясь природы окрест,

даровали свежейший

«манифест для невест».

А Круч нырнул

и ловит устриц в Дале —

уже давненько

его не видали!

II

«Затянулась игруля…»