Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

не утихало и в течение двух следующих дней, которые были неполными рабочими днями, и даже расклеенные по всему городу предупреждения военного коменданта Петрограда генерала С. С. Хабалова о том, что он не потерпит новых протестов, не возымели действия. На улицы были выведены солдаты гарнизона и казаки. Были разведены мосты. Некоторые части открывали огонь. Невский проспект был усеян ранеными и убитыми. Жестокая война добралась до самого сердца столицы. Похоже было, что с восстанием удастся справиться[728].

Народные восстания в силу самой своей природы создают историкам особые трудности. Лозунги, фигурирующие на плакатах и транспарантах, нередко дают представление об их целях и задачах. Но точно так же как и в случае солдатских писем, природа и интенсивность эмоций, скрывающихся за этими движениями, с трудом поддаются оценке. При том что историки полагаются главным образом на документальные свидетельства, за антивоенными протестами можно с достаточными на то основаниями увидеть озлобленность и даже горе. В то же время источником насилия, порой сопровождающего протесты, могут также служить психология и наклонности людей, которые невозможно отразить в документах, или даже конкретные институциональные или групповые культуры[729]. Тревогу и страх, требующие выражения, все же можно связать с реальными или ожидаемыми угрозами и опасностями.

Таким образом, восстание представляет собой мощное выражение эмоций, а также социальный протест против конкретных обстоятельств и лишений. То, против чего выступают восставшие, во многих случаях тоже проще сформулировать, чем то, что им нужно. Как справедливо заметила философ Джудит Батлер, для того, чтобы восстать, не требуется больших умственных усилий. «Вовсе не обязательно, — утверждала она, — чтобы все читали Карла Маркса… Все, что нужно, — ощущение существования при конкретном режиме, либо политическом, либо экономическом, сопряженного с невыносимыми страданиями, и понимание того, что с этим нельзя мириться. Причем все это должно быть справедливо не только в отношении одного конкретного лица, но и других, занимающих аналогичное место, в рамках властных отношений»[730].

А потому вопрос о том, участвовали ли в февральском восстании сторонники большевиков, мало что добавляет к нашим представлениям. Кроме того, для анализа ситуации нам ничего не дает и суждение о том, было ли это хорошо или, наоборот, плохо. Как полагает немецкий историк Ян Плампер, профессор Лимерикского университета, вопрос заключается в том, каким образом оценивается эмоциональная подоплека восстания — в позитивном или в негативном ключе[731]. В глазах тех, кто вышел на улицы, тех, чья ярость и пыл, стоявшие за их протестом, были явственно связаны со всевозможными лишениями, вызванными дефицитом и потерями, восстание было позитивным событием, рискованной и отважной попыткой удовлетворить очевидные потребности и отплатить за очевидные обиды. Стремление к защищенности сочеталось с менее четко определенными потребностями, желаниями и ожиданиями, отражавшими то, что немецкий философ и социолог Эрнст Блох называл «принципом надежды»[732]. Эти надежды передавал лозунг «Так дальше жить нельзя!». Такие историки, как Ричард Пайпс, осуждают февральское восстание, указывая, что оно было «пронизано той своеобразной русской атмосферой абстрактного, бесцельного насилия — стремления бить и крушить, — для которого в русском языке есть слова „погром“ и „разгром“»[733]. Для встревоженных общественных деятелей и политических лидеров, наблюдавших за событиями из окон офиса Центрального военно-промышленного комитета на Литейном, 46, или из близлежащего Таврического дворца, в котором заседала Дума, идеи «свободы», «воли» и «демократии» представали в качестве ярлыков, способных принимать самые разные смыслы, тем или иным образом соотносящиеся с личными и коллективными желаниями и чувствами, а также с возможностями, открывающимися перед Россией в долгосрочном плане. Причем эти деятели проецировали собственные надежды на вспышку коллективных эмоций и тревог в попытке воплотить в жизнь более широкие смыслы восстания.

Имея в виду эту, как и другие перспективы, мы должны учесть в нашем анализе еще один ключевой эмоциональный аспект данного момента: страх того, что демонстрации будут жестоко разогнаны. Как нередко случалось в памяти народа, тот, кто шел против властей, навлекал большой риск и на себя, и на своих близких, и на свою общину. 25 и 26 февраля 1917 года было вполне вероятно, что казаки, получившие приказ помочь полиции, выполнят его. Грабежи и погромы, широко освещавшиеся в газетах, в верхних эшелонах власти воспринимались многими как знак того, что бунт пошел вразнос. Никому не нужно было напоминать, что в 1905 году для подавления восстания в главном промышленном районе Москвы войска использовали артиллерию. Многие из арестованных мужчин могли быть посланы на фронт. Кроме того, и мужчин и женщин могли обвинить в участии в беспорядках.

27 февраля 1917 года Суханов назвал «незабываемым» днем. В тот день была уничтожена, по крайней мере в Петрограде, монополия царского режима на силовое принуждение, монополия, составлявшая основу притязаний на легитимность. Рабочие захватили оружие на Петроградском патронном заводе, войска отказались стрелять в демонстрантов, а многие солдаты гарнизона покинули свои казармы и стали брататься с протестующими. Разумеется, все понимали, что для подавления протестов в Петрограде могут быть использованы войска, находящиеся вне города. В армейской ставке планировали отправить солдат в столицу. Поэтому перед протестующими на улицах города и перед думскими депутатами в Таврическом дворце встала задача смены режима. Для них это был единственный способ избежать кровавых репрессий, без которых, несомненно, не обошлось бы подавление восстания. Так восстание и превратилось в вооруженный мятеж.

Здесь мы подходим к критическому моменту, когда события на Невском проспекте пересеклись с тем, что происходило в стенах Думы. 24 и 25 февраля, пока восстание разрасталось, думские вожди занимались в первую очередь вопросом нехватки продовольствия. Ему же уделяли основное внимание петроградские газеты. Чтобы успокоить людей, генерал-губернатор С. С. Хабалов выступил с заявлением о том, что пекарни в Петрограде работают в штатном режиме и недостатка хлеба в городских лавках не наблюдается. Однако думские депутаты усомнились в правдивости его заявления. Председатель Государственной думы М. В. Родзянко объехал город: сперва в одиночку, а затем с министром земледелия А. А. Риттихом. Затем они оба встретились с главой правительства Н. Д. Голицыным, который 24 февраля собрал заседание Совета министров, продолжавшееся до четырех часов ночи[734]. Чтобы решить продовольственную проблему в Петрограде и успокоить горожан, в Мариинском дворце состоялось специальное совещание. Его участники единогласно высказались за передачу снабжения города продовольствием под контроль петроградской городской думы. 25 февраля 1917 года в газете Милюкова «Речь» была опубликована передовица, в которой кадеты заявили, что будущие поставки продовольствия для страны не менее важны, чем уровень сегодняшних поставок. Правительству необходимо не идти вслед за событиями, разбираясь с их последствиями, а готовиться к решению грядущих проблем, обращая внимание на их причины. Оно должно дать людям уверенность в том, что «все меры будут приняты для облегчения создавшегося тяжелого