Тревожная жизнь. Дефицит и потери в революционной России - Уильям Розенберг

войны. Новой катастрофой, отчасти являвшейся следствием прославленного Брусиловского прорыва, стал Румынский фронт. Немецкие войска под началом генерала Августа фон Макензена нанесли поражение неумело оборонявшимся румынским силам и войскам их нового союзника, России. В октябре 1916 года российский Черноморский флот был вынужден покинуть румынский порт Констанцу. К декабрю немцы оккупировали две трети Румынии. Значительная часть румынской армии была уничтожена. Фронт держали 36 пехотных и около дюжины кавалерийских российских дивизий, чрезмерно растянувших свои позиции и уязвимых. Спорадические бои продолжались в Карпатах. Русские войска снова были вынуждены отойти за реку Серет рядом с Черновцами, уступив часть территорий, занятых А. А. Брусиловым. Теперь фронт протянулся от Черного моря до Риги, удлинившись еще примерно на 350 миль по сравнению тем, что было несколько месяцев назад. Сосредоточение сил стало невозможным. Логистика полностью расстроилась. По словам самого Брусилова, в Румынии железные дороги пребывали даже в худшем состоянии, чем в России, если только это было возможно. Обещанное продовольствие не доставлялось. Согласно одному из донесений начальника штаба, сотни раненых солдат снова были вынуждены лежать на морозе в эвакуационных пунктах из-за нехватки госпитальных поездов, причем порой время ожидания достигало недели. К 12 января 1917 года потребность в подвижном составе для эвакуации раненых оценивалась в 18 тыс. вагонов. Санитарные условия были катастрофическими. То, что тяжелораненых не успевали вывезти в тыл и тем самым спасти им жизнь, стало на фронте данностью[702].

В глазах некоторых русских командиров румынская катастрофа как будто бы исключала возможность проведения еще одного крупномасштабного наступления, о котором шла речь на ноябрьских переговорах союзников в Париже. По их мнению, достижение победы таким образом казалось маловероятным. Исключением снова стал Брусилов. Хотя этот уверенный в себе национальный герой утратил веру в то, что царь или кто-либо еще из Романовых способен эффективно руководить страной, он продолжал пребывать в убеждении, что, по крайней мере, ему самому удастся успешно провести новое наступление весной[703]. В то же время Эрих Людендорф, Пауль фон Гинденбург и все германское верховное главнокомандование были полны заносчивости. В середине декабря 1916 года германский канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег через Ватикан обратился к противникам с предложением начать переговоры о мире. Он говорил о несомненной военной мощи Германии, ее территориальных приобретениях и о ее способности продолжать войну. В середине января 1917 года новый удар был нанесен по русским войскам под Ригой. Вскоре после этого немцы объявили неограниченную подводную войну, отмахнувшись от возможного вступления в конфликт Америки.

Нет сомнений в том, что моральное состояние российской императорской армии находилось на самом низком уровне с момента начала войны. К декабрю 1916 года русские войска потеряли 3 млн человек. Из них 1,7 млн — с начала мая 1916 года. Еще 2,7 млн формально числились взятыми в плен или «пропавшими без вести», причем почти половина этих потерь, опять же, пришлась на период с мая по декабрь[704]. Нередки были случаи дезертирства. Председатель Думы М. В. Родзянко оценивал число дезертиров в 1,5 млн человек[705]. Около 90 % из тех, у кого к концу 1916 года был диагностирован шок от артобстрелов, пострадали от него после начала Брусиловского прорыва. Многие после лечения в госпиталях не желали возвращаться в свои части. В одном докладе говорилось, что солдаты развратились и сделались «распущенными, совершенно чуждыми воинской дисциплине»[706]. В статье о травматическом неврозе, опубликованной в «Военно-медицинском журнале», русский психиатр А. А. Сухов подчеркивал, что солдаты, побывавшие на фронте, сильно травмированы, они страдают от небывалых «по длительности, многообразию и многочисленности видов травм»[707].

Даже прибывшие на фронт поспешно обученные новички были вполне осведомлены о тяготах зимы. Грязь, ледяной дождь и снег, скверная одежда, продажность начальства, требовавшего денег за увольнительные и распродававшего скудные армейские резервы, грубость и рукоприкладство командиров, постоянная тревога за своих близких и обеспокоенность ростом цен на товары первой необходимости — все это отражалось в тысячах писем, тщательно просматриваемых военными цензорами. Кое-где новобранцы были экипированы лучше фронтовых старожилов, что усиливало возмущение солдат, переживших не одно сражение в обмотках вместо сапог. Письма с Румынского и Юго-Западного фронтов были полны сетований о необходимости платить за удовлетворение элементарных потребностей, ставшее для большинства почти что невозможным. В первой половине декабря 1916 года некоторые писали о двух- или трехнедельных безостановочных переходах. Солдаты утверждали, что они едва не умирают с голоду. На Северном фронте за первую неделю февраля 1917 года к месту назначения прибыло только 95 из более чем 300 товарных вагонов. Никто не пытался бороться с нехваткой врачей и госпитальных поездов[708]. Лишь немногим письмам была свойственна откровенная «мрачность», о которой говорили цензоры в своих докладах: писать «о массе огромных неприятностей» было просто невозможно. В некоторых частях был заметен полный упадок духа и пессимизм[709]. «Если нас пошлют в строй, — писал один солдат, — мы все равно уйдем. Ждите нас тогда дома»[710]. «У нас много Распутиных, — так один офицер объяснял своему другу, почему погиб его брат. — Но несмотря на все препятствия к благополучному окончанию войны… имеется большое тяготение к миру». Как отмечал в своем донесении цензор, «многие пишут, что близки к самоубийству, а более старые <…> стремятся как можно скорее выйти в отставку»[711]. После январских сражений на Северном фронте авторы около 20 % писем записывались цензорами в разряд «недовольных» или «угнетенных». Не было ни одного полка, в котором доля «бодрых» писем превышала бы 10 %[712]. Даже на Кавказском фронте, где условия были намного лучше, офицеры просили, чтобы в подарок их солдатам присылали теплое белье, носки, сапоги, табак, муку, туалетные и письменные принадлежности, сладости и деньги[713].

Солдаты охотно делились слухами о скором мире. Так же они охотно сообщали свое мнение о том, кто виноват в сложившейся ситуации на фронте. В одном из писем говорилось: «Пусть помнят все эти акулы тыла, что армия все знает, что каждый солдат со злобой говорит о дороговизне в России… и если раньше были погромы еврейские, то не мудрено, если после войны будут погромы купеческие». Почему правительство никак с этим не боролось? Почему рабочие бастовали, несмотря на то что жизнь в деревнях стала «положительно невыносимой», а солдаты, как и их семьи, испытывали крайнюю нужду в товарах, которые производились на фабриках и заводах?[714] И если в начале января 1917 года на Северном фронте удалось поднять войска в наступление, то части на других фронтах не желали сражаться. В ряде мест произошли мятежи[715].

Настроения в гарнизонных войсках были немногим лучше, особенно в Петрограде. Тревога, связанная с возможностью попасть на фронт, плохое питание и казарменное существование, а также унижения, вызванные необходимостью ездить