Жизнь Дениса Кораблёва. Филфак и вокруг: автобиороман с пояснениями - Денис Викторович Драгунский

* * *

Однажды мы болтали с Гасей о чем-то, думали-решали какую-то сущую ерунду. Вроде поехать ли в гости к друзьям на дачу. Я сказал: “Давай загадаем на это варенье, – и я протянул руку к какой-то безымянной баночке, которыми был полон буфет. – Вот если оно будет кислым, значит поедем, а если сладким, значит, наоборот, дома останемся”. И вдруг Гася со всей серьезностью сказала: “Не надо. Загадывать не надо. Это не к добру”. Я удивился, а она объяснила: “Когда мне было полгодика, наверное, мама рассказывала – мы еще в Ленинграде жили. Папа купил чайный набор «Тет-а-тет»: фарфоровый поднос, чайник для чая, молочник, сахарница и две чашки, с красными цветочками и синими цветочками. Какой-то очень хорошей фирмы, – рассказывала Гася, – чуть ли не Мейсен. А может быть, Попов или Кузнецов”. – “Ну и?” – спросил я. Гася иногда в подробностях уходила слишком далеко. Порой даже теряя нить рассказа. Увлекалась. “Ну и вот, – сказала она. – И папа сказал, то есть это всё мне мама рассказывала, как папа сказал: «Давай загадаем на нашу семью. Чайник и молочник – это мы с тобой, красная чашка – это Славочка, а синяя, с синими цветочками, – это Гасечка». Мама сказала: «Давай, давай, конечно, будем это беречь». И буквально через три дня красная чашка разбилась, и Славочка заболел. У него сначала грипп случился, а из гриппа он уже вышел в эту самую болезнь”.

Еще Гася рассказывала, что все врачи как один советовали сдать Славочку в спецлечебницу, то есть в колонию для неизлечимых больных. “Но папа сказал: «Не отдам». И вот так он до сих пор и живет с нами”. – “Ну и пусть живет, – сказал я. – Что такого? Человек ведь. Тем более что он велосипеда не просит и с девчонками не гуляет”. Я, конечно, бестактно очень сказал, потому что Гася заплакала и сказала: “Лучше бы он с бабами гулял, но был бы настоящий”. – “Ну, настоящий, не настоящий, куда ж денешься”, – сказал я и погладил ее по голове и поцеловал. “Верно, – она похлюпала носом. – Но ведь какой красивый парень, правда?” – “Правда”, – сказал я. “А вот такое вот несчастье. – сказала она. – Вот за что это ему и всей нашей семье?” – “Ни за что, – сказал я. – Какая-то биология, нейрохимия, извините за выражение”. – “А я думаю, за то, что загадывали. Это ведь суеверие, то есть грех”. – “Погоди, – сказал я. – Ты что, такая вот прямо верующая?” – “Нет, что ты, – сказала она. – Просто всегда хочется найти причину”. – “То есть ты считаешь, что твой папа виноват?” – спросил я. “Не знаю, – сказала она, – ничего не знаю. Но только просто вот так ничего не бывает. Всегда кто-то виноват”. – “Главное, что ты не виновата”, – я поцеловал ее еще раз.

Славочка в самом деле был совсем безобидным и даже милым созданием, ежели такое позволено говорить про человека.

* * *

Через одиннадцать месяцев, когда мы с Гасей расстались – по моей вине и моему сознательному желанию, разумеется, – ее мама Мария Максимовна принялась звонить мне и требовать, чтобы я забрал свои вещи.

Мне было совсем не до того. Должен признаться откровенно, я был закручен в новом романе. Я говорил Марии Максимовне: “Да выбросьте их к чертовой матери, выкиньте на помойку”. Она снова звонила: “Заберите ваш узел”. – “Возьмите этот узел, и в мусоропровод его!” – “В мусоропровод он не влезет”. – “Ну так вынесите на помойку”. – “Другого дела у меня нет, как ваши узлы на помойку таскать”, – отвечала она. “Попросите Гасю”. – “Ей это будет морально тяжело. Вы и так принесли ей много боли”. Увы, правда, правда, горе мне! Мария Максимовна продолжала: “И я вдобавок буду заставлять ее выбрасывать свою бывшую любовь на помойку?” – “Туда ей и дорога, этой бывшей любви, – не соглашался я. – Или наймите дворника”. – “Еще дворнику платить!” – возмущалась Мария Максимовна. Ей богу, не пойму, как у меня сил хватало вести такие длинные и бессмысленные разговоры. Нужно было бросить трубку либо просто взять и приехать.

На третий раз я все-таки приехал. В какое-то неудобное для меня время, потому что нужно было подгадать, чтобы Гаси не было дома, – таково было вполне резонное требование Марии Максимовны. Приехал. В холле на полу лежал узел, точнее говоря, какая-то моя старая куртка со связанными рукавами. “Благодарю, – сказал я. – И простите меня за всё, если можете”. – “Проверьте, что там есть”, – сказала она. “А это-то еще зачем?”, – сказал я, подхватил узел и двинулся к двери, но она вырвала этот узел у меня из рук, кинула его на пол, и сама развязала рукава. “Проверяйте”, – сказала она. “Бог мой, зачем?” – повторил я в полном отчаянии, потому что меня внизу ждало такси, а в такси сидела женщина, из-за которой я расстался с Гасей.

Интересные дела: я объяснил ей, куда и зачем еду, но она решила поехать со мной. Неужели она боялась, что я возьму, да и останусь у своей прежней? Тем временем Мария Максимовна сказала: “Смотрите, смотрите, чтобы потом не получилось, что мы вам чего-то недодали”. Там были какие-то ношеные и совсем неинтересные шмотки, в основном нижнее белье и еще коробочка с трубками. Штук пять, и среди них одна особо ценная. Трубка Мессершмитта, которую мне подарил папин друг и иллюстратор, художник Игорь Кононов. Он рассказывал, что эту трубку его отец, офицер, взял со стола самого Мессершмитта, когда Советская армия захватила его конструкторское бюро. Трубка, кстати говоря, была очень барахляная. Вишневая, обгрызенная. Я не знаю, курил ли вообще Вилли Мессершмитт, а если курил, то курил ли он трубку, а если трубку, то почему такую дешевую и паршивую. Но с другой стороны, я не мог не верить советскому офицеру, поэтому эта трубка проходила у меня именно как трубка Мессершмитта. И была еще одна трубка, по-настоящему дорогая. И тоже ценная своим предыдущим владельцем – ее мне подарила уже сама Гася. Еще там была книжка стихов какого-то третьесортного поэта Серебряного века, уже не помню фамилию. Одна радость, что издание 1913 года. “А вот эта книжка не моя, – сказал я Марии Максимовне. Я эту книжку купил в подарок Гасечке”. – “Вот именно, – сказала Мария Максимовна. – Я говорила Гасе, что это ее книжка”. – “Ну вот как хорошо, – сказал я. – Вы правы”.

Я снова завязал узел, взял его в левую руку. “Прощайте, Мария Максимовна простим друг друга”. – “Нет! – сказала она. – Я вас никогда