Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX – XX столетий. Книга XI - Алексей Ракитин

уязвил самолюбие высокопоставленного полицейского, и тот, узнав о решении коронерского жюри, не смог молчать. Собрав журналистов, инспектор разразился пространным и совершенно бессодержательным монологом, всю суть которого можно было вместить всего в одну фразу, произнесённую в самом начале речи: «Мы поймали Роллинджера, он попал в собственноручно подготовленную ловушку». Всё остальное, сказанное Хейдельмейером, можно с полным основанием назвать демагогией. Никаких деталей, важных для понимания сути дела, инспектор журналистам не сообщил — да он их и не знал, поскольку следствием по этому делу не занимался. При этом высокий полицейский чин допустил целую серию прямо оскорбительных выпадов в адрес арестованного, назвав того «бессердечным», «хладнокровным», «жестоким», «расчётливым» и так далее. Наверное, Роллинджер и впрямь был таковым, каковым его описывал инспектор, однако этическая проблема такого рода огульной брани заключалась в том, что Роллинджер был лишён возможности сказать в свою защиту хоть слово, а вот Хейдельмейер своей возможностью говорить много и бесконтрольно пользовался безо всякого удержу.

Выглядело это совершенно отвратительно, и хуже всего было то, что высокопоставленный полицейский даже не понимал безнравственности собственного поведения и недопустимости в глазах любого порядочного человека такого рода выходок. Воистину, o tempora!..

Сообщения о гибели Терезы Роллинджер, во множестве появившиеся в американской прессе после 22 декабря, вызвали всеобщий интерес. Память о сенсационных зигзагах «дела Лютгерта» оставалась ещё жива, да и сам «колбасный король» Чикаго был жив и относительно здоров. Напомним, что по официальной версии тех событий Адольф Лютгерт весной 1897 года предпринял попытку совершить «идеальное преступление», то есть такое, которое в принципе не подлежало раскрытию при тогдашнем уровне развития криминалистической техники и технологий исследования улик. Для этого Лютгерт вознамерился уничтожить труп убитой жены без остатка, очевидно, руководствуясь известным юридическим принципом «нет тела — нет дела», или, выражаясь иначе, без трупа жертвы обвинительный приговор в отношении подозреваемого недопустим. Чтобы избавиться от трупа жены, Лютгерт сначала растворял его несколько часов в кипящем водяном растворе поташа, а в дальнейшем все нерастворившиеся части скелета сжёг в коптильной печи.

Эта версия событий, звучавшая на первый взгляд довольно логично и убедительно, столкнулась с деятельным опровержением защиты Лютгерта, которая успешно «отбила» многие доводы окружной прокуратуры, показав их нелогичность и бессмысленность. Судебно-медицинская экспертиза того, что правоохранительные органы объявили «останками Луизы Лютгерт», была провалена — оказалось, что самый крупный фрагмент кости является вовсе не человеческим, а взят от коровы. Были у обвинения и серьёзные «проколы» с другими уликами, в частности, кольцо, якобы принадлежавшее убитой, по словам её ювелира, оказалось слишком маленьким и не могло налезть на её пухлые пальцы. В своём очерке «1897 год. Таинственное исчезновение жены „колбасного короля“», посвящённом этому расследованию, я детально разбираю все аспекты этого необычного дела, по моему мнению, полиция при его расследовании грубо фальсифицировала улики, призванные доказать вину Лютгерта, и произошло это ввиду тотальной коррумпированности правоохранительных органов Чикаго. Именно провал обвинения потребовал проведения 2-х судебных процессов над Адольфом Лютгертом, и это при том, что его вина с самого начала представлялась довольно очевидной.

Окружная прокуратура в лице прокурора Чарльза Динана (Charles S. Deneen) и его помощника Уилльяма МакИвена (William McEwen) в «деле Лютгерта» сильно напортачила. Газетчики, изначально настроенные в отношении правоохранительных органов очень лояльно, к концу 1897 года пускали в их адрес ядовитые стрелы. Адольф же Лютгерт, поначалу казавшийся буквально исчадием ада, ко времени окончания в октябре 1897 года первого судебного процесса превратился в эдакого агнца и невинного страдальца.

Понятно, что события вокруг «колбасного короля» и таинственного исчезновения его жены приковали к себе интерес всего Чикаго. Да и не одного только Чикаго — вся страна с искренним любопытством следила за тем, как злобный упырь превращается в жертву полицейского произвола, а блюстители Закона и Порядка путаются в собственноручно собранных уликах! И вот теперь, по прошествии года история, казалось, повторялась. Причём в мельчайших деталях!

Газетчики, бросившиеся собирать информацию о Майкле Роллинджере и его семье, довольно быстро провели очевидные параллели между двумя уголовными расследованиями. И Лютгерт, и Роллинджер являлись иммигрантами в 1-м поколении, и притом выходцами из немецких земель, оба говорили на немецком языке, входили в одну и ту же немецкую общину в Чикаго и более того — они были знакомы! Роллинджер, владевший некоторое время мясным магазином, покупал на фабрике Лютгерта колбасы и сосиски. Более того, некоторое время они жили неподалёку друг от друга — до того, как Лютгерт в начале 1897 года переехал в особняк, расположенный рядом с его новой фабрикой на пересечении Диверси-стрит и Эрмитаж-авеню.

Убитые женщины были близки по возрасту — Луизе Лютгерт исполнилось 42 года, Терезе Роллинджер — 38 лет.

В обоих случаях важными свидетелями стали дети — в «деле Лютгерта» это был младший из сыновей Элмер, видевший мать последним, а в случае Роллинджера — сын Уилльям и дочь Антония, которых правоохранительные органы также считали свидетелями, видевшими жертву в числе последних.

Напрашивались прямые параллели и между способами уничтожения тел — пламя должно было полностью уничтожить останки. Хотя журналисты признавали Лютгерта более изощрённым преступником — ведь тот сначала вознамерился растворить мягкие ткани тела в кипящем растворе поташа. Роллинджер в этом отношении показал себя более прямолинейным, хотя, возможно, его замыслу помешала эффективная работа пожарных. Если бы действительно разгорелся большой пожар и дом оказался уничтожен полностью, то кто знает, что именно удалось бы обнаружить на пепелище?

В последующие дни детектив Глизон ежедневно появлялся на Рейсин-авеню, осматривая как сгоревшую квартиру, так и методично опрашивая жителей соседних домов о Майкле Роллинджере и его семье. Детектив сам не знал, что именно ищет, его, по-видимому, смущала явная недостаточность — точнее, полное отсутствие — прямых улик, указывавших на подготовку и совершение обвиняемым инкриминируемого преступления. 28 декабря Глизон сделал любопытное открытие, которое, как мы увидим из дальнейшего хода событий, определённым образом повлияло на доказывание виновности Майкла Роллинджера.

Узнав о том, что последний арендовал конюшню во дворе дома № 186, детектив решил осмотреть её. Роллинджеры не имели ни лошади, ни экипажа, а потому аренда сарая под конюшню представлялась чем-то избыточным. В принципе, эту постройку можно было использовать для хранения вещей, не нужных в данную минуту, но в целом полезных в хозяйстве, например, чемоданов, сундуков, какой-то старой, но ещё крепкой мебели и тому подобного. Детектив ожидал увидеть в сарае эдакий склад старьёвщика, но, войдя внутрь, ничего похожего не обнаружил. Обычный сарай — 4 стойла, с полдюжины ломаных бочек у стены, рассыпанный тюк подгнившего сена, конский навоз под ногами.

Для чего же Роллинджер арендовал конюшню?

Детектив предположил, что эта постройка была нужна злоумышленнику, обдумывавшему связанное с пожаром преступление, для того, чтобы спрятать здесь нечто такое, что следовало