Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

там Лапоть, вокруг него хохочут и стонут и колонисты, и гости. Сегодня Лапоть, сговорившись с своим другом Таранцом, устроил большую и сложную каверзу с компанией мельничной верхушки, сидящей за столом девятого отряда и порученной по приказу его вниманию. Это плотный и пушистый мельник, худой и острый бухгалтер и вальцовщик – человек скромный. Когда-то Таранец был карманщиком, и для него пустым делом было вынуть из кармана мельника бутылку с самогоном и заменить её другой, наполненной обыкновенной водой из Коломака.

За столом мельник и бухгалтер долго стеснялись и оглядывались на сводный отряд Таранца. Но Лапоть успокоительно моргнул:

– Вы люди свои, я устрою.

Он наклоняет к себе голову проходящего Таранца и что-то ему шепчет. Таранец кивает головой.

Лапоть конфиденциально советует:

– Вы под столом налейте и пивом закрасьте, и хорошо.

После акробатических упражнений под столом возле жаждущих стоят стаканы, полные подозрительно бледного пива, и счастливые обладатели их нервно готовят закуску под внимательным взглядом притаившегося девятого отряда. Наконец всё готово, и мельник хитро моргает Лаптю, поднося стакан к бороде. Бухгалтер и вальцовщик ещё осторожно равняются направо и налево, но кругом всё спокойно. Таранец скучает у тополя. Глаза Лаптя начинают пламенеть, и он прикрывает их веками.

Мельник говорит тихонько:

– Ну, хай буде всё добре.

Девятый отряд, наклонив головы, наблюдает, как три гостя осушают стаканы. Уже в последних бульканьях замечается некоторая неуверенность. Мельник ставит пустой стакан на стол и посматривает осторожным глазом на Лаптя, но Лапоть скучно жуёт и о чём-то далёком думает. Бухгалтер и вальцовщик изо всех сил стараются показать, что ничего особенного не случилось, – и даже тыкают вилками в закуску.

Бывалый мельник под столом рассматривает бутылку, но его нежно кто-то берёт за руку. Он подымает голову: над ним продувная веснушчатая физиономия Таранца.

– Как же вам не стыдно! – говорит Таранец и даже краснеет от искренности. – Было же сказано, нельзя приносить самогон, а ещё свой человек… И смотри ты, уже и выпили. А кто с вами?

– Та чёрт его знает, – потерялся мельник, – чи выпили, чи нет, и не разберу.

– Как это не разберёте? А ну, дыхните! Ну… смотри ты, не разберёт! От вас же несёт, как из бочки. И как вам не стыдно: прийти в колонию с такими вещами…

– А что такое? – издали заинтересовывается Калина Иванович.

– Самогон, – говорит Таранец, показывая бутылку.

Калина Иванович грозно смотрит на мельника. Девятый отряд давно уже находится в припадочном состоянии, вероятно, потому, что Лапоть что-то смешное рассказывает о Галатенко. Ребята положили головы на столы и больше не могут выносить ничего смешного.

Здесь веселья хватит до конца обеда, потому что Лапоть время от времени спрашивает мельника:

– А что – мало? А больше нет? Вот горе!.. А хорошая была? Так себе?.. Вот только Фёдор, жалко, придирается. Ну, что ты пристал, Федька, – свои же люди!

– Нельзя, – говорит серьёзно Таранец. – Смотри, они насилу сидят.

У Лаптя впереди ещё большая программа. Он ещё будет бережно поднимать мельника из-за стола и на ухо шептать ему:

– Давайте, мы вас садом проведём, а то заметно очень…

Восьмой отряд Карабанова сегодня на охране, но он сам то и дело появляется возле столов, в том месте, где ярким костром горит философия, возбуждённая необычной свадьбой. Здесь Коваль, Спиридон, Калина Иванович, Задоров, Вершнев, Волохов и председатель коммуны имени Луначарского, с козлиной рыжей бородкой умный Нестеренко.

Коммуна за рекой живёт неладно, не управляется с полями, не умеет развесить и разложить нагрузки и права, не осиливает бабьих вздорных характеров и не в силах организовать терпение в настоящем и веру в завтрашний день. Нестеренко грустно итожит:

– Надо бы новых каких-то людей достать… А где их достанешь?

Калина Иванович горячо отвечает:

– Не так говоришь, товарищ Нестеренко, не так… Эти новые, паразиты, ничего не способны сделать как следовает. Надо обратно стариков прибавить…

За столами становится шумнее. Принесли яблоки и груши наших садов, и на горизонте показались бочки с мороженым – гордость сегодняшнего дежурства.

За домом захрипела гармошка, и испортило день визгливое бабье пение – одна из казней свадебного ритуала. Полдесятка баб кружились и топали перед пьяненьким кислооким гармонистом, постепенно подвигаясь к нам.

– За приданым приехали, – сказал Таранец.

Румяная костлявая женщина затопала, видимо, специально для меня, выставляя вперёд локти и шаркая по песку неловкими большими башмаками.

– Папаша ридный, папаша дорогый, пропивай дочку, выряжай дочку…

В руках у неё откуда-то взялась бутылка с самогоном и гранёная, почему-то коричневого цвета рюмка. Она с пьяного размаху налила в рюмку, поливая землю и своё платье. Между мною и ею стал Таранец:

– Довольно с тебя.

Он легко отнял у неё угощение, но она уже забыла обо мне и жадно набросилась на Ольгу с радостно-пьяным причитанием:

– Красавица наша Ольга Петровна! И косы распустила… Не годится так, не годится. Вот завтра очипок наденем, ходить в очипке будешь.

– И не надену, – неожиданно строго сказала Ольга.

– А как же? Так с косами и будешь?

– Ну да, с косами.

Бабы что-то завизжали, заговорили, наступая на Ольгу. Злой, раздражённый Волохов растолкал их и в упор спросил главную:

– А если не наденет, так что?

– Тай не надевай, не надевай, вам же лучше знать, всё равно не венчались!

Подошли дипломаты дядьки и развели хохочущих, облитых самогоном баб в разные стороны. Мы с Ольгой вышли из парка.

– Я их не боюсь, – сказала Ольга, – а только трудно будет.

Мимо нас колонисты проносили мебель и узлы с костюмами. Сегодня идёт «Женитьба» Гоголя, а перед спектаклем ещё и лекция Журбина «Свадебные обычаи у разных народов».

Ещё далеко, очень далеко до конца праздника.

11. Лирика

Вскоре после свадьбы Ольги нагрянула на нас давно ожидаемая беда: нужно было провожать рабфаковцев. Хотя о рабфаке говорили ещё со времён «нашего найкращего» и к рабфаку готовились ежедневно, хотя ни о чём так жадно не мечтали, как о собственных рабфаковцах, и хотя всё это дело было делом радостным и победным, а пришёл день прощания, и у всех засосало под ложечкой, навернулись на глаза слёзы, и стало страшно: была колония, жила, работала, смеялась, а теперь вот разъезжаются, а этого как будто никто и не ожидал. И я проснулся в этот день со стеснённым чувством потери и беспокойства.

После завтрака все переоделись в чистые костюмы, приготовили в саду парадные столы, а в моём кабинете знамённая бригада снимала со знамени чехол, и барабанщики приделывали к своим животам барабаны. И эти признаки праздника