Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

для иностранных современников, и для более поздних русских авторов ПВЛ эта система связей полностью заслонялась системами отношений первой и, в первую очередь, третьей группы. Юридические документы также отражают интересы только представителей верхнего уровня государственности — «руси».

Наибольшее количество данных о системе управления одной из «славиний», или княжеств, подчиненных Росии, дает та часть ПВЛ, которая повествует о Древлянском восстании. Само политическое образование древлян носит название «земля с городами», в том числе главным — Искоростенем, где сидят несколько сот «лучших», или «нарочитых», «мужей», которые «держат Деревскую землю» (ПСРЛ. Т. 2. Л. 21). В этом видится намек на что-либо подобное аристократической мегаобщине и на наличие «градов» Среднеевропейской модели государства (Тржештик, 1987; Жемличка, Марсина, 1991; Тржештик, Достал, 1991).

Третья группа отношений (система управления) наиболее полно отражена в произведениях Константина Багрянородного, где славяне, объединенные в «славинии», названы «пактиотами»[127]. ПВЛ добавляет, что отдельные славянские «княжения», племена («языки») и города находились на разных ступенях взаимоотношений с русью. Это договорные отношения[128] с «Северной конфедерацией», во всяком случае, с Новгородом, возможно, с киевской и иными общинами полян, с внедрением «руси» в отдельные звенья их аппаратов управления; даннические отношения покоренных[129] (или «освобожденных» от хазарского владычества) древлян, северян, радимичей (возможно, и дреговичей) при полном невмешательстве руси в их внутренние структуры управления; временно-союзнические отношения с волынянами, белыми хорватами, тиверцами и уличами.

Таким образом, структуру государства, во главе которого стояли русы (русь, росы), можно представить следующим образом. Имеются государственные территории русов, которые у Константина Багрянородного передаются термином «Росия», а ПВЛ конкретизирует, называя русские города (возможно, но необязательно, с их волостями), дополняя тем самым список городов «внешней Росии» у Константина. В сумме это: Клев («крепость Киоава, называемая Самбамтас» — Константин Багрянородный, 1991. С. 45), Чернигов («Чернигога»), Любеч («Телиуца») в обоих источниках, «крепость Милиниски» (Смоленск), «Вусеград» (Вышгород) и «Немогард» (Новгород) у Константина (все идентификации его названий русских городов даны по: Там же. С. 312–316). Переславль, «Полтеск» (Полоцк) и Ростов названы только в ПВЛ.

Кроме «Росии», раскинувшей сеть своих городов по всей Восточной Европе, между ними располагаются «славинии» кривитеинов (кривичей), лендзанинов, поставлявших росам моноксиды, вервианов (древлян), другувитов (дреговичей), севериев (северян), кривичей и других, по землям которых проходило «кружение» (полюдье) (Константин Багрянородный, 1991. С. 45, 49), а также «подплатежные стране Росии местности» — «ультины» (уличи), «дервленианы», «лензанины» (Там же. С. 157). Кроме «славиний» и «местностей», в союзных (договорных) или даннических отношениях с Росией находятся и отдельные «крепости» — Витичев, например (Там же. С. 47).

«Словене» и часто «растворявшийся» в этом термине Новгород занимали как бы промежуточное положение между «Росией» и «славиниями». Так, в «легендарной» части летописного рассказа о походе Олега на Царьград в 907 г. «словене» упоминаются отдельно от «руси», а Новгород не назван в числе «Русских городов», однако только «словене», кроме «руси», получали дань особого рода, хотя и низшего, чем последние, качества: полотняные паруса (ПСРЛ. Т. 2. Л. 12 об.). Характерно, что ни варяги, с одной стороны, ни прочие славяне и финны — с другой, в этом эпизоде не фигурируют вообще. В конце правления Игоря Новгород также не упоминается договором 944 г. в качестве «русского города», хотя Константин Багрянородный относит его к «внешней Росии». С другой стороны, «русская» часть системы управления Новгородской землей (словенами) в процессе подписания договора с греками была представлена в лице посла новгородского князя Святослава Игоревича (Константин Багрянородный, 1991. С. 45) — Вуефаста (ПСРЛ. Т. 2. Л. 18). Данный нюанс был заметен изнутри летописцу, но не особенно понятен пусть и осведомленному, но иностранцу, который поэтому включил «Немогард» в состав «Росии», хотя и «внешней».

Если в нашей концепции сутью является бинарность государства по вертикали, то в последние годы появилось и обоснование его двусоставного характера в территориально-политическом, «горизонтальном» плане. Нельзя в данного рода исследовании пройти мимо и такой концепции, тем более что, по археологическим данным, специфика развития как Днепровского Левобережья в целом, так и отдельных его микрорегионов (Подесенья, в частности) в период становления древнерусской государственности — это не абстракция, а реальность. Наиболее активными сторонниками не только особого пути развития Левобережья, но и его полной независимости в X в. как отдельной части древнерусской государственности являются такие черниговские, петербургские и киевские исследователи, как Т. Новик, Ю. Шевченко (Шевченко, 1995), В. Зоценко (Зоценко, 1996), в более осторожной форме А. Моця (Моця, 1990) и В. Петрухин (Петрухин, 1997), Ф. Андрощук (Андрощук, 1997). Имеет внешнее сходство с данной концепцией гипотеза Е. Шинакова и А. Григорьева (Шинаков, Григорьев, 1990) о возникновении на Левобережье в X в. отдельной от Киева государственности. Однако сходство здесь чисто внешнее, так как в первой (но более поздней) концепции подразумевается все Левобережье с центром в Чернигове (или Шестовицах) как долговременная составная часть «бинарной оппозиции» внутри древнерусской государственности. Воззрения Е. Шинакова и А. Григорьева предполагают кратковременную (и неудачную в итоге) альтернативу последней: попытку северян (и, возможно, части вятичей и радимичей) обрести независимость от Киева после неудач Игоря, при опоре на слабеющий Хазарский каганат.

Однако вряд ли этот факт можно связывать (Боровский, 1985; 1988. С. 41–44) с тремя группами русов даже по версии «Эджаиб» (начало XVIII в.): Куйява (Киев), Ч-р-нк (Чернигов), Хород Серзк (Новгород-Северский), сопоставимых, по мнению Я.Е. Боровского, с тремя центрами русской государственности у более ранних авторов (Куяба, Слава, Арта). Однако его, а также А.Е. Крымского[130] (со ссылкой на географа XII в. Ахмеда ат-Туси, а в итоге — на Ибн Фадлана, дававших формы «Киава», «Черник», «Серук») сопоставление «триады» восточных источников с «трехградьем» договоров 907 и 945 гг. (Боровский, 1985. С. 24), безусловно, имеет право на существование, как, возможно, производная от этих документов литературная контаминация. Возможны две разные по происхождению и отражаемым в них реалиям традиционные интерпретации «троецентрия» Руси.

Как это ни парадоксально, вопрос о трех группах (видах) русов в их первоначальном варианте (Куйябия, Славия, Артания) хорошо согласуется с концепцией «двухуровневого» «варварского» государства конца IX — середины X в. Куябия — верхний уровень, собственно «русь», или гипотетичная «Внутренняя Росия» Константина VII. Славия — главная (в смысле, самая многочисленная) группа русов; по ал-Иста-хри и Ибн Хаукалю, контаминируется с «пактиотами» «росов» (или только киевлян?), многочисленными «славиниями» (Константин Багрянородный, 1991. С. 45). Остается третья составная часть державы Игоря — «внешняя Росия», границы и статус которой четко не определены. Ясно только, что это не «славинии» и не Киев, а «крепости» росов (не славян), список которых возглавляет «Немогард» и куда, возможно, входят «Милински», «Телиуца», «Чернигога», «Вусеград» (Там же). Для Артании остается три варианта: какая-то часть