Экономическая эволюция. Новый взгляд на мальтузианство, этнический отбор и теорию системной конкуренции - Лэминь У

считать социальным дарвинизмом, то он многомерный, в отличие от традиционного одномерного, а общество — многомерно дарвиновское. Поскольку одномерный дарвинизм расходится с фактами, он введет людей в заблуждение и разрушит цивилизацию; многомерный поможет нам понять истину и защитить ее. Живи сам и дай жить другим, ведь в этом особом историческом окне только так мы сможем сами жить лучше.

Я беспокоюсь, что эта книга будет искажена и станет инструментом уничтожения цивилизации. Законы истории очень сложны, и люди какое-то время не могут их понять, поэтому всегда прибегают к черно-белым идеологиям, применяемым механически. Я хочу разгромить эту идеологию, но не пытаюсь назвать черным то, что люди считают белым, и наоборот, а также примирить всех и назвать все серым. Истина — это истина, ложь — это ложь, добро — это добро, а зло — это зло. Это основа науки, тут не может быть сомнений. Я пытаюсь описать сторону долгой истории, где правильное и неправильное, добро и зло постоянно меняются местами. Это гибкость и тонкость исторического закона, согласно которому в инь есть ян, а в ян — инь, и они гибко сосуществуют во взаимном сочетании и противостоянии.

Понимание этого тонкого чувства меры не гарантирует полного успеха моих усилий. Оно может позволить некоторым людям вырвать мои слова из контекста, использовать теорию этнического отбора для упаковки своей ксенофобии и теорию системной конкуренции для продажи своих шовинистических идей. Их взгляды не только отвратительны на идеологическом уровне, но и ошибочны на фактическом. Если они воплотят неправильные идеи в жизнь, результат будет катастрофическим для страны и народа. Не нужно говорить: «Небо и земля не суть любвеобильные существа, они поступают со всеми вещами, как с соломенной собакой[149]». Разве благородный муж не должен как раз из этого познать скорбь и сочувствие и стремиться к совершенству?

Пока я писал книгу, меня не покидало ощущение пафоса. Многие явления меняют привкус, стоит их выразить словами. Например, слова «цивилизация» и «рост», когда появлялись в книге, казались благородными и справедливыми, а их противоположности — «варварство» и «застой» — темными, презренными и дурными. Однако это своего рода цветные очки. К вопросу о кровавом уродстве: процесс смены варварства цивилизацией — не что иное, как процесс пожирания цивилизации варварством. Обман, дискриминация, шантаж, массовые убийства, рабство, цепи подозрений, войны… все эти явления типичны для этнической конкуренции.

Вот почему в главе 1 я отмечал, что мальтузианская теория мрачна, но истина мрачнее, чем казалось Мальтусу. Но смотреть в бездну — не значит стремиться в нее. Однажды я стал свидетелем того, как кто-то критиковал Лю Цысиня, заявляя, что знаменитая цитата Томаса Уэйда[150] из «Задачи трех тел» — «Потеряв человеческую природу, теряешь многое; утратив животную, теряешь всё» — это пропаганда закона джунглей и что Лю Цысинь несет на себе отпечаток «культуры чана для солений»[151]. Для таких критиков, вероятно, не случайно, что эта книга написана китайским ученым.

Но на самом деле они сгладили разницу между социальной наукой и гуманистическим творчеством. Научные теории — это не вера в то, во что хочется, а модели — не про статьи о том, о чем хочешь писать. Большинство выводов, полученных в этой книге с помощью математического и компьютерного моделирования, оказывались совсем не такими, как я ожидал. Что касается теории сбалансированного роста, я также попробовал три других объяснения. Они были безвредны для всего сущего и вполне долговечны, но им не хватало объяснительной силы. До сих пор мне всего лишь удалось обнаружить, что механизм этнического отбора способен объяснить сбалансированный рост, и здесь нет возможности делать выбор в соответствии с личными вкусами.

Моя основная миссия как экономиста — приблизиться к истине и рассказать о ней, а не судить, хороша она или нет, не говоря уже о том, чтобы исказить ее понимание и изложение из-за моральных суждений.

Мы не можем отрицать теорию этнического конкурентного отбора только потому, что она изображает темную сторону истории; мы не можем считать сказки историей только потому, что определенный мейнстримный нарратив «прелесть какой глупенький». Я всегда надеялся, что у людей было сказочное прошлое, чтобы предсказать им сказочное будущее. Но так ли это на самом деле? Если спрятать голову в песок, исчезнет ли реальность?

Если поместить слова Уэйда в контекст истории цивилизации, понимать человеческую природу как культуру полезных продуктов, а животную — как культуру продуктов для выживания, или считать человеческую природу стремлением к цивилизации, а животную — к выживанию, логический вывод книги будет состоять в том, что природа человека обладает бесчисленными возможностями: теоретически у цивилизации есть множество способов освободиться. Но пути обогащения видов, которые освободили человеческую природу и спасли ее от уничтожения животной сутью, максимально раскрыли ее — индустриализация, национализм, централизация, военно-торговый цикл, — представляют собой сочетание человеческой и животной природы. Это первый принцип современной цивилизации.

Здесь я задаю вопрос о корнях человеческой натуры. Я вовсе не утверждаю, что животная природа подавляет человеческую. В эпоху временной гармонии между человеческим и животным началом у нас редко появляется возможность афишировать человеческую природу. Способность Китая подняться мирным путем, придерживаться добродетельных, а не деспотичных методов на международной арене также обусловлена предысторией этой эпохи.

Провозглашение человеческой природы и предупреждение животной происходит не только потому, что первая хороша, а вторая плоха. Если мы останемся на этом уровне понимания, то будем недооценивать катастрофу, которую может вызвать поведение страны-доминанта по принципу «разори соседа». Потеря национального авторитета — невелика беда, куда больше должно беспокоить преждевременное завершение эпохи экономического роста.

Однако, пропагандируя человеческую природу, мы не должны говорить о ее превосходстве и игнорировать принцип ее единства с природой животной. Если Чэн Синь[152] выбрать меченосцем, смогут ли человечество и цивилизация перевести дух? Сдерживать агрессию — не значит полностью отказаться от нее. История пропитана кровью и слезами, и Уэйд прав, говоря: «Потеряв человеческую природу, теряешь многое; утратив животную, теряешь всё». Человеческая суть без поддержки животной природы и достижения цивилизации, которые не могут прийти в гармонию с выживанием, обречены на недолговечность. Устойчивой цивилизации нужны Ло Цзи, Уэйд и Чжан Бэйхай[153], чтобы они обеспечивали стабильное развитие и справлялись с кризисами.

В 1959 г. Би-би-си взяла интервью у 87-летнего Бертрана Рассела. Журналист спросил: «Предполагая, что это видео увидят наши потомки, точно так же, как свитки Мертвого моря увидели тысячу лет спустя, как вы думаете, что вы должны сказать их поколению о своей жизни и о том, что вы о ней поняли?»

Рассел ответил: «Я хочу подчеркнуть два момента: