Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

в тогдашних русских деревнях лишь «рваную нище­ту», «угрюмое пьянство» да «великое одичание и запустение». И в результате вынужден был скрепя сердце признать, что «нынеш­ний крестьянин — кроме разве глубоких стариков — почти равноду­шен к Богу, почти безразличен к государству, почти свободен от чув­ства патриотизма и национальности».

Удивительно ли, если «новейшая сельская картина такова — всего чаще маленькая, убогая хата, в которой не живет, а прозябает постепенно вырождающаяся от скуднейшей растительной пищи крестьянская семья, одетая в ситцевые фабричные отрепья?.. Отвар воды с ничтожным количеством кислой капусты, картофель, пшен­ная каша и черный хлеб, смоченный этим же отваром, — вот обычная пища крестьян... О мясе, сале, конопляном масле нет и помина — это роскошь доступна лишь 3-4 раза в году, в большие праздники».

Вот ведь откуда-то катастрофическое сужение внутреннего рынка, о котором мы говорили: ограбленное государством «подат­ное сословие», крестьянство, составляло тогда основную, подавляю­щую массу потребителей. Вопрос, следовательно, в том, что если потребители не могли покупать товары, предлагаемые растущей про­мышленностью, то за счет чего она росла? Ответ отчасти в том, что росла вовсе не вся промышленность. Росли либо экспортные отрас­ли — нефть, уголь, которые оплачивали иностранные потребители, либо те, где заказчиком выступала казна — вооружение, железные дороги (которые правительство «блестящего периода», кстати, рена­ционализировало, т. е. выкупило у частных владельцев). Полный ответ на наш вопрос даёт русский историк: «так как повсюду обнару­живалось крайнее обнищание народа как потребителя... промыш­ленность самым очевидным образом поступает на содержание к государственному казначейству... держится правительственными заказами».

Приключения русского кредита

Так постепенно раскрывается для нас вся искусственность, кукольность, условность знаменитого индустриаль­ного подъема «блестящего периода». И предстает он перед нами лишь как «финансовая магия», как экономический эквивалент того политического «всевластия полиции», о котором говорили Струве и Лопухин. Население, «народ как потребитель», нищает, а промыш­ленность поступает на иждивение к государству и славно таким обра­зом растет. Тут, однако, возникает еще один вопрос. Откуда, спраши­вается, взялись у казны деньги, чтобы содержать эту растущую неза­висимо от внутреннего рынка промышленность? Ответ опять-таки простой: «в последние десятилетия прошлого века привлечение ино­странного капитала сделалось лейтмотивом русской финансовой и экономической политики».

Другими словами, точно так же, как русская промышленность поступила на содержание к государству, само русское государство поступило на содержание к иностранному капиталу. Проще говоря, замечательный рост русской индустрии оплачивался из-за рубежа. Естественно поэтому, что именно этим «лейтмотивом», т. е. интереса­ми иностранного кредита, диктовалась отныне и внешняя политика самодержавия. Отсюда и двойной бюджет, позволявший демонстри­ровать иностранным финансовым рынкам «бездефицитность», отсю­да введение золотой валюты. Отсюда, короче, вся «магия» полицей­ского государства. Но история эта прелюбопытнейшая.

С момента, когда еще при Александре Николаевиче Россия в поисках новых рынков завоевывает Среднюю Азию, угрожая таким образом «жемчужине британской короны», богатейший из финансо­вых рынков Европы, лондонский, захлопывается перед нею наглухо. И в 1870-е русская кредитная, а следовательно, и внешняя политика переориентировалась на германские рынки. Что удивительным образом совпадало с описанными раньше играми Бисмарка, про­возглашенного, как мы помним, Достоевским «единственным политиком в Европе, проникающим гениальным взглядом своим в самую суть фактов». В следующем десятилетии, однако, когда после Берлинского конгресса панславистские страсти оказались для Бисмарка отыгранной картой, он просто изгнал русские ценные бумаги из Германии. Правительство настоятельно рекомендовало публике избавиться от русских облигаций.

В результате они были внезапно выброшены на рынок — в огром­ных, катастрофических количествах, — угрожая затопить Россию, которая за неимением средств их скупить, оказалась вдруг в отча­янном финансовом положении. Имея в виду полную, чтобы не ска­зать рабскую, зависимость руководителей «блестящего периода» от иностранных займов, поворот Бисмарка мог оказаться гибельным для всей их «магии». Выручила Франция. Её рынок скупил, разуме­ется по дешевке, русские ценные бумаги, вышвырнутые Германией. И все последующие займы тоже. Не следует поэтому удивляться, что русский император обнажил голову при звуках Марсельезы, встре­чая в кронштадтском порту французского президента.

Внешняя политика России была теперь золотой цепью прикова­на к интересам французского кредита. Что, естественно, делало кон­фронтацию с Германией неминуемой. Вот почему столь жестоко ошиблись в своих пророчествах и Достоевский, и Леонтьев, так никогда и не постигшие хитросплетений самодержавной «финансо­вой магии».

Извивы молодогвардейской мысли

Еще любопытней, что выродившая­ся славянофильская мысль каким-то образом буквально следовала за всеми этими меняющимися приоритетами российского кредита. Если еще для Данилевского вся романо-германская Европа, как мы помним, «гнила», по каковой причине «и Франция и Германия в сущ­ности наши недоброжелатели и враги», то для славянофилов 1870-х Германия, как мы видели, гнить и не начинала. Как раз напротив, она «предназначила себе западный мир Европы, провести в него свои начала вместо романских и впредь стать предводительницею его». Короче, в семидесятые счастье России полагалось в том, что «нужны мы ей [т. е. Германии], по словам Достоевского, не для минут­ного политического союза».

«Гнили», как неожиданно выяснилось, одни лишь «романские начала», т. е. Франция. Ей предрекалась судьба Польши, она, гово­рилось, «отжила свой век». Для Леонтьева она была «худшей из Европ» и именно Париж, как помнит читатель, надлежало разрушить наряду с завоеванием Царьграда. Даже Данилевский, как цитировал его Леонтьев, сказал однажды, что если «Россия — глава мира возни­кающего, то Франция — представительница мира отходящего». Сам Леонтьев с присущей ему математической точностью мысли сформу­лировал это лучше всех: «наше счастье в том, что мы стоим im Werden[3], а не у вершин, как немцы, и тем более не начали еще спус­каться вниз, как французы». Все это, разумеется, покуда русский кредит высоко стоял на германском рынке, а французы наших обли­гаций не покупали.

И вдруг в третьем поколении славянофилов вся эта геополитиче­ская премудрость меняется — полностью, неузнаваемо, что называет­ся на 180 градусов. Теперь вдруг оказывается, что «гниет» как раз Германия, а прекрасная Франция, напротив, процветает. Замеча­тельно, что этот новый «поворот на Германы» оркестрован был стой же страстной убежденностью, с какой совсем еще недавно Леонтьев проклинал Францию, Достоевский прославлял Германию, а Данилев­ский объявлял, что обе одинаково гниют. Сергей Шарапов, о котором Леонтьев в одной из последних своих статей говорил как «о пример­ном, честном русском человеке», заявляет в 1909 году, что славяно­филы «давно уже определили Германскую империю как главного врага и смутьяна среди остального белого человечества... В пред­стоящей мировой борьбе за свободу и мирное развитие арийской расы, находящейся в постоянной опасности вследствие агрессивной и безнравственной политики Германии, последняя должна быть обезврежена».

У Шарапова были все основания говорить, что славянофилы давно уже «повернули на Германы». По крайней