Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

и одарил подарками (Scyl., р. 241.18-24). Константин, без сомнения, рассчитывал использовать пленение близкого родственника Сайф ад-Даулы для достижения, наконец, перемирия с этим последним. Едва ли его расчет был совсем беспочвенным, так как известно, что эмир Алеппо повел себя аналогично: благосклонно принял в Адане разбитого греками эмира Тарса, милостиво обошелся с византийскими пленными в Алеппо, велев снять с них оковы и раздать подарки (Васильев А. А., 1904, с. 298-299). Таким образом, не было бы ничего удивительного, если бы посол сирийского эмира оказался в августе 957 г. в Константинополе — тем более, если переговоры с послами багдадского халифа, как мы предположили, были направлены против Сайф ад-Даулы. Другое дело, что мир все-таки не состоялся вследствие неудачного покушения на жизнь Сайф ад-Даулы, инспирированного Византией (там же, с. 300). В итоге Абу ал-Ашаир умер в плену.

В этой связи имело бы смысл вернуться к приведенному выше сообщению «Продолжения Феофана» о мире с эмиром Персии. Заложники, отправленные к нему Константином VII, «прибыв в эту иссушенную землю, преклонились, припали к гробнице святого апостола Фомы» (Theoph. Cont., p. 455.20-22; Продолж. Феоф., с. 188-189). Но мощи апостола Фомы с 385 г. почивали в Эдессе (Сергий, П/2, с. 415-416, под 6 октября), Эдесса же входила во владения Сайф ад-Даулы, а вовсе не персидского эмира. Выходит, в несколько сбивчивом рассказе «Продолжения Феофана» сведения о мире с «эмиром Персии» контаминированы с припоминаниями о каком-то мимолетном договоре с Сайф ад-Даулой, заключенном примерно тогда же, т. е. ок. 957 г. Возможность подобной контаминации сказывается и на трактовке другого существенного для нашей темы известия «Продолжения Феофана» — о византийско-арабском обмене пленными.

«Человеколюбивый Константин замыслил совершить обмен пленными с тарсийцами ... И послал он ... магистра и бывшего доместика схол (главнокомандующего. — А. Н.) Иоанна по прозвищу Куркуас, ... а вместе с ним и магистра Косьму, первого из [городских] судей ... Они совершили обмен у реки Лам...» (Theoph. Cont., p. 443.1-11: ҅o δε φιλάνθρωπος Κωνσταντινος διενοήθη αλλάγιον ποιησαι μετα τους Ταρσίτας ... και αποστείλας τον ... μάγιστρον και γεγονότα δομέστικον των σχολων Iωάννην τον λεγόμενον Κουρ κουαν ... και Κοσμαν μάγιστρον ... κριτηρίων πρώτιστον και εις τον ποταμoν τον Λάμον τo αλλάγιον εποιήσαντο ...; Продолж. Феоф., с. 183). Это сообщение помещено в рассказе о первых мероприятиях единодержавного правления Константина VII, и потому упомянутый в нем обмен естественно отождествлять с обменом 946 г., о котором писал ал-Масуди. На пути такого логичного заключения есть, однако, одна трудность: руководителем обмена с византийской стороны в «Продолжении Феофана» назван магистр Иоанн Куркуас, а у ал-Масуди — монах амфипат патрикий Иоанн Мистик. Это противоречие, разумеется, было замечено; так, Ф. Дёльгер (Dölger, 1924, №653), как и многие другие, берет за основу «Продолжение Феофана», но О. Крестен привел, на наш взгляд, убедительные аргументы в пользу версии ал-Масуди (Kresten, 2000, s. 26-29), который очень точно охарактеризовал Иоанна: тот был действительно и мистик, и амфипат, и патрикий, и монах (Theoph. Cont., p. 410.4-6, 411.3; Продолж. Феоф., с. 170). Поскольку для О. Крестена (разделяющего здесь opinio communis) тождество описанного у ал-Масуди и в «Продолжении Феофана» вне всяких сомнений, то он ограничивается выводом, что автор последнего перепутал Иоанна Мистика с грозным для арабов экс-доместиком схол Иоанном Куркуасом. Но ведь византийский хронист не только заменил одного Иоанна на другого, он добавил еще в качестве руководителя обмена магистра Косьму, о котором у ал-Масуди нет речи. Между тем ҅o μάγιστρος Κοσμας присутствовал и на заключительном клитории с тарситами 30 августа (Const. De cerim. II, 15, р. 594.12). О. Крестен видит здесь, разумеется, еще одно доказательство датировки приемов 946 г. (Kresten, 2000, s. 20), но если быть непредвзятым, то следовало бы признать, что дело весьма далеко от ясности и надо учитывать возможность контаминации в «Продолжении Феофана» двух различных обменов — в 946 г. под руководством Иоанна Мистика и более позднего во главе с магистром Косьмой и магистром Иоанном Куркуасом; судя по присутствию Косьмы на обеде 30 августа, он (обмен), похоже, планировался в 957 г., но, как то видно по изложенным выше событиям этого года, так и не состоялся.

Из всего сказанного заключаем, что, с одной стороны, заголовки главы II, 15 испытания на достоверность в должной мере не выдерживают — ни текстологически, ни в отношении политических обстоятельств 946 г.: несмотря на то что в начале V индикта (осенью 946 г.) действительно состоялся обмен пленными, его детали во многом противоречат описанию Константина. С другой стороны, все, что известно о византийско-арабских отношениях в 957 г., не только не противоречит этому описанию, но и достаточно удачно с ним согласуется. Следовательно, надо всерьез считаться с возможностью позднейшего происхождения заголовков. Редактор, обнаружив к главе II, 15 «приложение» в виде описания приемов арабов и киевской княгини, решил отразить это обстоятельство в заголовке. Он заметил, что на обеде 30 августа присутствовали арабские пленники, и на этом основании квалифицировал описанные переговоры как переговоры об обмене пленными, а такой обмен в правление Константина VII и Романа II был только один — осенью 946 г. Так или примерно так мог бы возникнуть IV индикт в заголовке. Совпадение календарных порядков года, когда происходили описанные в главе II, 15 приемы, и IV индикта приходится признать случайным — так же, впрочем, как и если к 957 г. относить только прием Ольги. Надо учитывать, что годов с одним и тем же календарным порядком в течение столетия бывает 14—15; так, в X в. тот же календарный порядок, что и 957 г., имели еще 901, 907, 912, 918, 929, 935, 940, 946, 963, 968, 974, 991 и 996 гг. Вероятность совпадения, таким образом, вполне реальна — около 15 %.[9]

Итак, категорически утверждать, что описанные в главе II, 15 приемы (если они и в самом деле все относились к одному году) происходили именно в 946 г., было бы, с нашей точки зрения, преждевременно. Осторожнее пока признать вопрос открытым. Но даже допуская достоверность указания заголовка на IV индикт, нельзя безусловно относить его ко всем приемам, о которых идет речь в рассматриваемой главе.

Исходя из совпадения календарных порядков года приема арабов и года приема Ольги, Г. Г. Литаврин писал: «Создается впечатление, что для написания 15-й главы император затребовал из канцелярии ведомства логофета дрома ... протоколы за один год (946) и