Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

кафтане. За ним, словно тень, следовал Август Людвиг Шлёцер, молодой еще, но уже с выражением равнодушной уверенности на худом, аскетичном лице. Они несли с собой запах морозного петербургского воздуха и холодной, академической надменности.

– Дорогой коллега! – возгласил Миллер, растягивая губы в подобии участливой улыбке. – Как мы обеспокоены! Как здоровье?

– Умираю, Герард Фридрихович, – просто и прямо ответил Ломоносов, не отводя взгляда. – Медленно, но верно. Что не мешает мне продолжать работу.

– О, какой дух! – Миллер покачал головой с деланным восхищением, бросая беглый, оценивающий взгляд на заваленный бумагами стол. – Наука теряет титана.

Шлёцер молча поклонился, его глаза, острые и быстрые, как у сороки, уже метались по комнате, выискивая знакомые контуры папок.

Визит был коротким и тягостно неискренним. Они говорили о погоде, о здоровье императрицы, о планах Академии на будущий год. Но невидимая нить главного вопроса висела в воздухе. И вот Миллер, будто невзначай, к ней подошел.

– Мы, конечно, все надеемся на твое выздоровление, Михайло Васильевич. Но… должен думать и о деле. О наследии. Твои исторические изыскания, твоя «Древняя Российская история»… Это огромный труд. Неоконченный, к сожалению. Академия озабочена его сохранением и… приведением в надлежащий для публикации вид.

Ломоносов молчал, лишь пальцы его, лежавшие на ручках кресла, чуть сжались.

– Я, как официальный историограф, – вступил Шлёцер, и в его голосе зазвенела сталь, – готов взять на себя этот нелегкий, но необходимый труд. Привести черновые наброски в систему, сверить с источниками… Мы должны думать о читателе, о научной строгости. Чтобы труд великого Ломоносова не был запятнан… случайными ошибками или излишней… эмоциональностью.

Последнее слово он произнес с особенным, ядовитым ударением.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском огня. Ломоносов поднял на гостей взгляд, в котором не осталось и тени слабости. Это был взгляд полководца, видящего маневр противника.

– Благодарю за доброту и заботу, господа, – произнес он ледяным тоном. – Но мои черновики – моя боль. Моя головная боль. И я не намерен передавать свою голову, даже больную, в чужие руки для вскрытия. Тем более тем, кто считает её содержимое «эмоциональным» бредом. Архив останется при мне.

Миллер слегка покраснел. Вежливая маска сползла с его лица, обнажив привычное высокомерие.

– Михайло Васильевич, будь благоразумен! Ты же понимаешь, что после… гм… в случае чего, бумаги все равно попадут в Академию. Лучше уж передать их сейчас, чтобы мы могли достойно подготовить…

– Чтобы вы могли похоронить их в своей редакции? – перебил Ломоносов. Голос его окреп, в нем зазвучали старые, громовые ноты. – Чтобы вычистить из них всё, что не укладывается в вашу норманнскую схему? Чтобы история Руси в изложении Ломоносова оказалась стерильной и удобной, как вымытый труп? Нет. Уходите.

Миллер и Шлёцер обменялись красноречивыми взглядами. Спорить с умирающим львом было бессмысленно и недостойно. Они откланялись, холодно и церемонно. Шлёцер на прощание бросил еще один жадный взгляд на сундуки в углу.

Когда дверь за ними закрылась, Ломоносов упёрся в подлокотники кресла, закрыв глаза. Приступ слабости и гнева отнял последние силы. В ушах стоял звон. И сквозь этот звон, ясно и отчетливо, к нему вернулась мысль, преследовавшая его все эти годы.

Образ, подаренный ему тридцать пять лет назад усталым контр-адмиралом в Кронштадте, вспыхнул с невероятной яркостью. «Девять глаз Ибиса». Изящная, сложная безделушка, подаренная через ничего не подозревающего юношу. Внешне – диковинка, знак уважения. Нет. Хитроумный механизм. Смерти или тайнописи.

Как похоже! Как до жути, до мистического совпадения похоже! Петр, его кумир, жаждавший знаний и прогресса, как и он сам, принимал дары. Приглашал ученых. Браслет от англичанина-алхимика. Академия от немецких профессоров. И там, и здесь – внутри благого дара таился яд.

Яд в браслете ли, в кубке – был физическим. Он убивал тело, поражал плоть. А яд, что несли Миллер и Шлёцер? Он был тоньше. Он убивал не тело, а память. Он поражал душу нации, вливая в неё сомнение в собственной состоятельности, в праве на великое прошлое и, следовательно, на великое будущее. «Норманнская теория» была таким же изощренным, многоходовым механизмом, как и те браслеты и кубки. Только вместо цикуты в нем была отточенная фраза, вместо каменьев – сноски и «критический метод».

Денис Калмыков нашел в себе силы, смекалку и мужество, чтобы разгадать замысел, сыскать отравленный кубок, схватить отравителя. Он выиграл свою битву. Он спас государя.

«А я? – с горечью думал Ломоносов. – Я проигрываю. Яд уже влит. Он в умах моих же учеников, в речах придворных, в учебных планах по истории. Я тридцать лет кричал, спорил, доказывал – и что? Они у двери. Ждут моего последнего часа, чтобы прибрать к рукам труды мои – последнее свидетельство защиты».

Но в этой горечи родилось не отчаяние, а последняя, отчаянная стратегия. Если нельзя победить в открытом бою, нужно сделать последний, отчаянный маневр. Как Калмыков.

Он открыл глаза и позвал жену и Андрея.

– Слушайте меня внимательно, – сказал он, и в голосе его зазвучала властность, с которой он командовал в своей лаборатории. – После… После того, как я умру, этот архив, – он кивнул на сундуки, – не отдавать никому. Ни в Академию. Особенно – Миллеру и Шлёцеру. Ни под каким предлогом. Поняли?

Они кивнули, испуганные его напряжением.

– Его нужно будет передать. Только лично. В руки. Только одной особе! Императрице. Скажите, что это моя последняя воля. Что там – правда, которую пытались похоронить. Она умна. Она поймет… или хотя бы усомнится в иностранных прихлебателях от науки. Это наш шанс.

Он говорил, уже почти теряя сознание от усталости, но его план был ясен. Личный доклад Екатерине. Минуя академическое сито. Прямой удар, последняя попытка достучаться.

Через несколько недель его не стало. Официально – воспаление легких. Те, кто видел его в последние месяцы, шептались о медленном угасании, о странных болях, о том, что он словно таял изнутри.

На третий день после кончины, когда в доме еще стоял запах ладана и воска, на Мойку прибыл не академический курьер, а блестящий экипаж, запряженный парой гнедых. Из него вышел граф Григорий Орлов, могущественный фаворит, в мундире лейб-гвардии, холодный и невозмутимый. За ним следовали двое офицеров и чиновник в вицмундире.

Елизавета Андреевна, с опухшими от слез глазами, попыталась протестовать.

– Граф, покойный муж завещал…

– Сударыня, – вежливо, но не допускающим возражений тоном перебил её Орлов. – Я действую по