Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

прежде чем стать священником, участвовал в заговоре Национального отряда Народного действия, которое в 1954 году планировало покушение на жизнь Сомосы. Задача Карденаля состояла в том, чтобы удостовериться, что диктатор вернулся в президентский дворец с вечеринки в посольстве США. У них были люди в армии, поддержка Хосе Фигереса и Карибского легиона, но даже так их планы провалились. Сомоса пережил нападение и был готов расплатиться за заговор кровью. Тех, кто участвовал в нападении, выслеживали и убивали, а Карденаль, чтобы спастись от облав, вынужден был залечь на дно. За эти месяцы в тени, пока он принимал решение уйти в траппистский монастырь Марии Гефсиманской в Кентукки и стать священником, он написал первую книгу – «Час ноль».

Как объяснял сам Карденаль в первом томе автобиографии, этот сборник стихов был сплетен из четырех независимых фрагментов, связанных с текущими политическими событиями в Никарагуа и Центральной Америке. Эта спешная работа не удовлетворила его полностью, хотя нехватка времени и неблагоприятные обстоятельства, безусловно, сыграли в пользу новаторского тона поэмы. Сборник «Час ноль» был интересен и своеобразен именно потому, что он повествовал, а также потому, что делал это на разговорном языке, не впадая ни в просторечие, ни в негристский или креолистский жаргон. Язык Карденаля больше походил на беседу с другом, и поэтому его поэзию стали называть разговорной или экстериористской – ведь в ней не было самоанализа и стремления проникнуть в тайны сознания. Карденаль отвергал герметизм и таинственность. В его стихах не встречаются ультраистские и сюрреалистические образы, равно как и словесные игры Уртечо и его товарищей. «Час ноль» повествует, обличает, пересказывает драмы региона. Он начинает с бесчинств банановых компаний в Центральной Америке, с жестокостей Хорхе Убико в Гватемале, с коррупции Тибурсио Кариаса в Гондурасе, с эксплуатации на плантациях «Юнайтед фрут компани» в Никарагуа. Далее он рассказывает о Сандино, его освободительной борьбе, его победе, о предательстве Сомосы и наступлении тирании. Наконец, повествование заканчивается рассказом о неудачной революции 1954 года и жестокой расправе с ее участниками. «Апрель в Никарагуа – месяц смерти, – писал Карденаль. – В апреле их убивали. / Я был с ними во время апрельской революции / И научился обращаться с автоматом „Рейзинг“»[367].

Гнев, который вызывала диктатура, актуальность обличений и вспышка негодования делали текст яснее, придавали поэзии прямое и боевое выражение. Не только поэзии Карденаля, но и поэзии Педро Мира – доминиканца, верного борьбе за свержение тирании в своей стране. Мир написал два длинных стихотворения – «Есть в мире страна» (1949) и «Если кому-то интересно, какова моя родина» (1952), – которые выражали боль патриота, видевшего, как его страну эксплуатирует, угнетает и растлевает Рафаэль Леонидас Трухильо, известный под прозвищем Козел. «Это страна, что недостойна называться страной, / Но гробницей, гробом, ямой иль могилой»[368], – писал он. В своих стихах Мир имел в виду Доминиканскую Республику, но не только; его тревожило, что авторитаризм может вновь распространиться по всему континенту: «Двадцать родин – одна мука. / Одно сердце – двадцать национальных страданий. / Одна любовь, один поцелуй – нашим землям. / И одна и та же рана в нашей плоти»[369].

Эмигрировав на Кубу в 1947 году, Мир смог развить критическую и социальную интонацию, борясь со злоупотреблениями сахарной промышленности и тиранией Трухильо в равной степени. Говорить то, что на уме, и говорить это с яростью и поэтичностью, было привилегией, которую мог позволить себе только он и другие изгнанники вроде Хуана Боша – тоже писатель и будущий президент. Ведь писателям, которые на протяжении тридцати одного года власти Трухильо оставались в Доминиканской Республике, этой жестокой автократии, опиравшейся на пошлую мифологизацию лидера и неизбирательное насилие, не оставалось ничего другого, кроме как участвовать в позорной публичной пантомиме, восхваляя благодетеля отечества.

Трухильо унижал и оскорблял всю страну, но прежде всего интеллигенцию. Он заставлял ее под отупляющим воздействием страха делать самые бредовые и безумные заявления. Как и все деспоты и популисты 1930–1940-х годов, он тоже поставил искусство себе на службу, но не так, как это сделал Эрнандес Мартинес, чтобы благостно прикрываться индихенизмом и негризмом, а на манер Перона – заставляя творцов до безумия возвеличивать свой образ. Впрочем, по сравнению с тем, что творил Трухильо, Аргентина была детской забавой. Перон соблазнял творцов, чтобы они делали его отцом, вождем отечества, – что за глупость. Но зачем останавливаться на такой малости? С момента своего прихода к власти, которому предшествовал циклон, разоривший столицу Доминиканской Республики в 1930 году, Трухильо навязал творцам миссию: обожествить его. Это не метафора и не преувеличение: именно такова была их задача – установить прямую связь между появлением Трухильо и Божественным провидением в отношении Доминиканской Республики. «Паства толпится там, под взглядом Божьим, ожидая решающего Божьего дара. И тут в дело вступает воля Трухильо, готового стать идеальным кандидатом Бога для исполнения великой работы по спасению доминиканского народа»[370], – писал Анхель Сальвадор дель Росарио Перес, канцелярский чиновник и автор единственной книги с тревожащим названием «Долгожданное уничтожение». Педро Хиль Итурбидес, еще один мелкий чиновник, описывал Трухильо как своего рода сошедшего с небес спасителя: «Поскольку мы хотим быть спасенными, поскольку мы хотим, чтобы обещания Господа Бога исполнились в нас, мы следуем и будем следовать за Трухильо»[371]. А Хоакин Балагер, слащавый интеллектуал, процветавший в тени каудильо, зашел так далеко, что без тени смущения заявил: «Только после 1930 года, то есть через 438 лет после Открытия […] доминиканский народ перестал полагаться исключительно на Бога и стал опираться также на руку, которой, похоже, изначально коснулось некое Божественное предопределение: провиденциальную руку Трухильо»[372].

Главной жертвой этой извращенной динамики страха и культа личности стала поэзия. Как объяснял доминиканский эссеист Андрес Лусиано Матео, «идеологическая гегемония режима Трухильо заставляла всех писателей участвовать в антологиях, посвященных деяниям режима»[373]. Другого выхода не было. По своей воле или из страха перед занесенным топором, каждый поэт должен был подтвердить божественность диктатора и перечислить долги отечества перед его царственной персоной. «Создатель нашей новой родины», «американское солнце» – в стихах изобиловали славословия в адрес Трухильо. Мануэль дель Кабраль, Франклин Мьесес Бургос, Аида Картахена Порталин, Фредди Гатон Арсе и многие лучшие поэты острова были вынуждены участвовать в этих лирических восхвалениях. В народный канал почитания тирана превратился даже традиционный ритм острова, меренге: с 1930 по 1961 год его деяния воспевали почти 300 меренге.

Испытывая отвращение и удушье, настоящая поэзия должна была быть очень осторожной. Никакой полукритики, ничего, что могло быть неверно истолковано, никакого юмора, тем более шутки – иначе можно было оказаться прямо в пасти у акулы. Единственный способ борьбы, который был доступен писателям, заключался в том,