Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– О государь…

– Что означают эти торопливые жесты, этот озабоченный вид?

– Ничего особенного, но…

– Вы, конечно, можете и не отвечать, брат мой, – заметил уязвленный король.

– Государь, дело в том, что я только что узнал об аресте кардинала де Рогана.

– И почему же это известие привело вас, брат, в такое волнение? Или вам кажется, что господин де Роган невиновен? Или мне не следовало обрушиваться на столь могущественную особу?

– Не следовало? Почему же, брат мой. Вы в своем праве. Я вовсе не это хотел сказать.

– Я был бы весьма удивлен, граф Прованский, если бы вы взяли сторону человека, который пытается обесчестить королеву. Я только что виделся с королевой, брат мой, и одного ее слова оказалось достаточно…

– Боже меня упаси обвинять королеву, государь! Вы сами это знаете. У ее величества… моей сестры нет более преданного друга, чем я. Сколько раз мне случалось ее защищать и, не в упрек вам будет сказано, брать ее сторону в спорах с вами?

– В самом деле, брат мой? Разве на нее часто возводят обвинения?

– Не везет мне, государь: что бы я ни сказал, все вам не по вкусу. Я хотел сказать, что королева сама бы не поверила, что я сомневаюсь в ее невиновности.

– В таком случае вы должны радоваться вместе со мной унижению, которому я подверг кардинала, судебному разбирательству, которое за этим последует, скандалу, который положит предел всем измышлениям, коих никто не посмел бы распускать о простой придворной даме, но все охотно повторяют, коль скоро они касаются королевы, потому что она, по общему суждению, недосягаема для клеветы.

– Да, государь, я совершенно одобряю решение вашего величества и полагаю, что в отношении пропавшего ожерелья все к лучшему.

– Видит бог, это яснее ясного, брат мой! – отвечал король. – Да разве отсюда не видно, что господин де Роган похвалялся родственной близостью с королевой, что он от ее имени заключил сделку и приобрел бриллианты, от которых она отказалась, дав повод думать, будто бриллианты находятся в руках у королевы или у кого-то из ее близких? Это чудовищно, и, как сказала она сама, что подумают люди, если выяснится, что она была с ним заодно в этой секретной сделке?

– Государь…

– И потом, вы забываете, брат мой, что клевета никогда не останавливается на полдороге; мало того что легкомыслие господина де Рогана бросает тень на королеву, самые толки о его легкомыслии пятнают ее честь.

– О да, да, брат мой, в деле, касающемся пропажи ожерелья, вы поступили совершенно верно.

– А что, – удивился король, – разве есть еще и другое дело?

– Но, государь… королева, надо думать, говорила вам…

– Говорила мне? О чем говорила?

– Государь, вы ставите меня в неловкое положение… Не может быть, чтобы королева не сказала…

– Да о чем же, сударь? О чем?

– Государь!..

– Ах, вы имеете в виду бахвальство господина де Рогана, его недомолвки, письма, которые он якобы получал?

– Нет, государь, нет.

– Что же тогда? Беседы, которыми королева удостаивала господина де Рогана по поводу этого самого ожерелья?

– Нет, государь, речь не об этом.

– Я знаю одно, – продолжал король, – я питаю к королеве полнейшее доверие, коего она заслуживает своей прямотой и благородным характером. Ее величество могла с легкостью умолчать обо всем, что произошло. Она с легкостью могла уплатить или заставить уплатить других, а могла попросту не обратить внимания на сплетни; но королева, одним махом покончив со всеми секретами, служившими источником для толков, доказала этим, что обращается прежде всего ко мне, а не к общему мнению. Королева воззвала ко мне, она доверила мне заботу о защите ее чести. Она избрала меня наперсником и судьей, короче, она во всем мне призналась.

– Ну что ж, – отвечал граф Прованский, смущенный менее, чем можно было ожидать, поскольку от него не укрылось, что король вовсе не так убежден, как желает показать, – опять вы берете под сомнение мою дружбу и почтение к королеве, моей сестре. Если вы и впредь будете выслушивать меня с такой подозрительностью, я больше ничего не скажу, опасаясь, как бы вы не приняли меня за ее недруга и обвинителя, в то время как я, напротив, ее защищаю. Между тем обратите внимание, ведь вы изменяете логике. Признания королевы уже открыли вам правду, служащую моей сестре оправданием. Почему же вы не хотите, чтобы нашим глазам открылись и другие истины, которые с еще большей полнотой прояснят всю невиновность нашей королевы?

– Ну вот, брат мой, – неуверенно возразил король, – вы опять прибегаете к обинякам, в которых я ничего не понимаю.

– Ораторский прием, государь, избыток горячности. Увы! Приношу свои извинения вашему величеству: это изъян моего образования. Меня испортил Цицерон.

– Цицерон, брат мой, темен лишь в тех случаях, когда стоит за неправое дело; вы же защищаете правое, так изъясняйтесь же напрямик, во имя неба!

– Осуждая мою манеру изъясняться, вы, государь, понуждаете меня к молчанию.

– Ну вот, уж и рассердился, irritabile genus rhetorum[154], – вскричал король, попавшись на удочку. – К делу, защитник, к делу! Что вам известно в дополнение к тому, о чем мне поведала королева?

– В сущности, ничего, государь, видит бог! Но давайте сперва уточним, что именно сказала вам ее величество.

– Королева сказала мне, что ожерелья у нее нет.

– Так.

– Она сказала, что не подписывала письма, которым располагают ювелиры.

– Так, прекрасно!

– Сказала, что все толки о ее сговоре с господином де Роганом – ложь, измышленная ее врагами.

– Превосходно, сударь!

– И наконец, что она никогда не давала господину де Рогану права думать, будто для нее он значит больше, чем любой из ее подданных, из чужих, посторонних людей.

– А… Она так сказала…

– Так и сказала, тоном, не допускающим возражений, потому что кардинал ее не оспорил.

– Итак, государь, если кардинал ее не оспорил, следовательно он сознался в лжи; его отпирательство подтверждает слухи о том, что некие лица пользуются у королевы предпочтением.

– О господи, что там еще? – упавшим голосом спросил король.

– Сущая бессмыслица, как вы сами убедитесь. Коль скоро установлено, что господин де Роган не прогуливался вдвоем с королевой…

– Как! – вскричал король. – Утверждают, будто господин де Роган прогуливался вдвоем с королевой?

– Эти слухи опровергла сама королева, государь, и господин де Роган также отказался их подтвердить. Но коль скоро это установлено, вы сами понимаете, что остается загадкой для всех – ведь злоба людская не знает удержу! – зачем же тогда королева гуляла ночью по версальскому парку?

– Ночью, по версальскому парку? Королева?

– И с кем она там гуляла, – бесстрастно продолжал граф Прованский.

– С кем? – прошептал король.

– Несомненно!.. Разве каждый поступок королевы не приковывает к себе всеобщего внимания? А ведь ночью, не ослепленные ни сиянием солнца, ни блеском королевского величия, глаза наблюдателей делаются еще зорче!

– То, что вы говорите, брат мой, – низко! Берегитесь!

– Государь, я повторяю чужие слова, и повторяю с таким негодованием, что надеюсь, это подвигнет ваше величество на выяснение всей правды.

– Как, сударь? Говорят, будто королева прогуливалась ночью, не одна… по версальскому парку?

– Мало того что не одна, государь, – вдвоем… Ах, если бы говорили просто «не одна», на это не стоило бы обращать внимание.

Тут король вспылил.

– Вы докажите мне, что повторяете чужие слова, – сказал он. – Посему докажите, что кто-то в самом деле это говорил.

– К сожалению, это очень легко, – отвечал граф Прованский. – Я располагаю четырьмя свидетельствами: во-первых, моего егермейстера, который видел королеву два дня или, вернее, две ночи подряд, когда она выходила из версальского парка через калитку за егермейстерским домом. Вот письменное свидетельство, скрепленное его подписью. Прочтите.

Король, дрожа, взял бумагу, прочел и вернул брату.

– А это более любопытный документ, государь, исходящий от человека, который несет ночную стражу в Трианоне. Он докладывает, что ночь прошла спокойно, что кто-то стрелял один раз в лесу Сатори – должно быть, браконьер; в парках же все было тихо, не считая того дня, когда там прогуливалась ее величество королева под руку с каким-то дворянином. Взгляните, этот протокол