Богун - Яцек Комуда

вскрикнула и прижала руку к щеке, которая мгновенно вспыхнула румянцем. Этого хватило, чтобы из надменной дамы она превратилась в рыдающую вертихвостку, обычную придворную девку, должную безропотно исполнять все прихоти своего господина.

Нет, все прошло слишком гладко. Дантез ни на грош не поверил в столь внезапную перемену этой змеи. Он прекрасно понимал, что прекрасная придворная снова затеяла с ним свою коварную игру. Ему это надоело, и потому он сказал то, что еще день назад не сорвалось бы с его губ.

— Разденься!

Прежний Дантез умер тогда, когда его волокли на виселицу, когда он дрожащей рукой бросал кости на барабан. Новый Дантез не испытывал сомнений, не рыдал и не молился. Благодаря этому он стал господином своей жизни и смерти.

— Нет, мой господин.

— Мне позвать форейтора и велеть отвесить тебе десять плетей по голой спине?! — рявкнул он. — Не вынуждай меня делать из тебя шлюху или потаскуху!

— Нет, мой господин, — тихо прошептала она и приложила веер к груди. — Я не разденусь.

Он вскочил на ноги.

— Сделай это сам…

Он сгреб ее в охапку, чувствуя, как сердце начинает биться все быстрее. Под нежной тканью ее платья, под сорочкой и другими слоями материи он ощутил ее тело, гибкое, как у лани. Он заключил ее в железные объятия и поцеловал в приоткрытые коралловые губы. А затем рванул кружевное декольте платья, желая высвободить пару прелестных дразнилок, но неожиданно наткнулся на сопротивление. Тогда он принялся целовать ее тонкую женскую шею, обвитую ниткой жемчуга, одновременно борясь с неподатливой тканью, позабыв, что, согласно моде, введенной при дворе Людовикой Марией, на Евгении под платьем был туго зашнурованный корсет на китовом усе.

Отчаявшийся француз схватил за перед тяжелого платья, рванул его вверх, не тратя времени на распутывание шнурков. Он хотел снять его через голову женщины. Увы, платье было пристегнуто крючками к жесткому корсету; он мгновение боролся с ним, раздосадованный, пока ему на помощь не пришли тонкие руки женщины. Наконец он стянул тяжелое от ангажантов и волют верхнее платье, но это был еще не конец. Под ним оказалась более легкая, проще снимаемая нижняя юбка, застегнутая на пуговицы. С ней он управился быстрее; тяжело дыша от вожделения, он освободил Евгению от очередного слоя шелков и кружев, отстегнул португалы; схватился за шнурки корсета, нетерпеливый и злой.

Расшнуровывая его, Дантез гадал, была ли талия Евгении затянута до предела и требовалось ли ей по утрам трое служанок, чтобы затянуть шнурки. Он возился с ними, забыв, что они были кропотливо завязаны; потерял несколько долгих мгновений, прежде чем ослабил узы и убрал с ее тела эту предпоследнюю преграду для своих ласк. Под корсетом была еще сорочка. Эту он без церемоний разорвал надвое.

Евгения стояла перед ним нагая. Дантез обнял ее стан и в тот миг понял, что видит прекраснейшую из женщин. Он быстро перешел к самой сути ars amandi. Он ласкал губами дивные впадинки ее шеи, плеч и бедер. Потаскуха не осталась в долгу. Он уже снял шляпу, украшенную страусовыми перьями, теперь стянул рубаху смертника без воротника, сбросил через голову пендент с рапирой; расстегнул несколько пуговиц атласного, приталенного вамса, а Евгения занялась остальным. Она целовала его в губы, гладила по спине и ягодицам, а затем, дыша быстро, залитая румянцем возбуждения, потянула его на себя, на атласные подушки кареты, которую обезумевшие кони несли в ночь, летя как вихрь по дорогам Руси Червоной.

Дантез блуждал губами по телу Евгении. Его возлюбленная была совершенна во всех своих чертах и пропорциях. У нее были блестящие волосы и изящно изогнутая, лебединая шея. Он целовал ее как безумный в губы, ласкал языком соски ее округлых дразнилок, сжимал ладони на чудесном заде, овладевал тем лакомым, хоть и не обещанным, кусочком между стройных бедер. Ему казалось, будто он сжимает пальцы на влажном кольце из горячего золота, ласкает его, чувствуя, как скрытый там родничок бьет все сильнее, жаждущий мгновения, чтобы вскоре до беспамятства напоить его жеребчика. Любовница выгнула дугой свое божественное тело, а затем схватила любовника за волосы и принялась водить его головой по своему телу в поисках все более сильного, чувственного возбуждения. И когда их ласки стали совсем уж безумными, Дантез придвинулся к ее нежным грудкам, а затем грубо раздвинул ей ноги. Коварная возлюбленная почти не сопротивлялась. Взяв его булаву в смоченные язычком пальцы, она направила ее кратчайшим путем к тесному, но обильно орошенному водопою любви.

Они соединились в наслаждении на подушках дрожащей кареты и совокуплялись нагие, распаленные страстью. Евгения сплела бедра на талии мужчины, в то время как Бертран ласкал ее дразнилки, проводил ладонями вдоль талии и боков, обнимал стройный стан и овладевал ее бархатной гривой черных волос, омытой эссенцией любви и желания.

Вскоре она начала кричать, кусая его жемчужными зубами в плечо. Но Дантез не закончил все так просто. Он выпустил женщину из объятий и, схватив за волосы, повернул спиной к себе, а затем овладел ею сзади в одержимом безумии наслаждения; словно дикий жеребец с подольских степей — прекрасную стройную кобылицу, созданную дьяволом на искушение благочестивых и набожных рыцарей Речи Посполитой, защитников католической веры из пограничных станиц.

Так он достиг самого пика наслаждения и замер, услышав тихий плач Евгении. Мгновение он оставался в этой позе, называемой «по-рачьи», за которую проповедники сулили сто лет ада и вдвое больше чистилища в придачу. Он застыл, прижавшись к ее спине, обнимая ладонями источник счастья и трепещущие, горячие грудки.

А потом это она села ему на колени, как дикая Саломея; обвила ногами и попыталась оседлать его, словно гибкая и проворная амазонка из древней Сарматии, то есть Польши. Он позволил ей это, утомленный и запыхавшийся. Не протестовал, когда ее губы прильнули к его губам, ни мгновением позже, когда ее влажные от пота соски коснулись его лица.

— Я езжу только… галопом, мой господин, — выдохнула она ему прямо в ухо.

Он закрыл ей рот поцелуем.

Наконец, когда после долгого наслаждения они лежали на атласных подушках кареты, потные и разгоряченные любовью, голова Евгении покоилась на его груди, и он чувствовал ее горячее дыхание на своем теле, смешанное с пьянящим ароматом волос.

Что-то давило ему в бок. Он протянул руку и нащупал инкрустированную шкатулку, которую получил от Мага. Медленно вытащил ее наверх, положил рядом с собой на сиденье кареты.

— Что это? — спросила Евгения.

—