Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

– Я не горю желанием войти в Безье, и причина заключается в следующем: мне не хотелось бы появляться среди тех, кто у власти.

– А это еще почему, скажите на милость?

– Потому, что у меня с собой пергамент, который гласит, что и они и те, кто рядом с ними, будут преданы огню.

– Вы говорите так, словно уверены, что город падет.

– Ты же знаешь свой народ и видела этих. Неужели ты сомневаешься?

Самонадеянный тип. Мой родич Раймон-Роже был известным воином и охотником. Несмотря на молодость, он совершил уже столько рыцарских подвигов, что их перечень по длине не уступал знаменитому батюшкиному ремню. Я как раз собиралась выложить ему все это, но вдруг услыхала топот копыт и, обернувшись увидела на востоке тучу пыли, наводящую на мысль, что средь бела дня ночь расправила за нами свои крылья.

– Крестоносцы! – заорала я.

Их авангард приближался так быстро, что у нас не осталось шансов избежать этой встречи.

Железноликий, казалось, пришел в восторг от происходящего. Меня вновь охватил страх быть проданной врагам или преданной каким-то другим способом. Однако мой личный лгун и демон всего-навсего готовился к новым обманам, которые он, видимо, практиковал на всех без исключения.

– В толпе легко спрятаться, так что заколи волосы, Перроннель, – прошипел он.

Даже дома, где, естественно, ветер не дует, я не могу заплести косы быстрее, чем за девять минут, поэтому ля Мамлон завязала мою гриву узлом, я спрятала плоды ее трудов под капюшон, и мы поскакали навстречу головному отряду.

Железноликий держал меч перед собой как крест, вновь изображая дурацкое приветствие, которое крестоносцы позаимствовали из своих баллад. Проделывать это – сверх идиотизма, даже если меч тупой, – а в большинстве своем они таковыми не являлись – ибо крестоносцы резали себе пальцы и наносили жуткие увечья лошадям.

Он приветствовал первых подъехавших всадников по-латыни, ввиду чего его сочли священником и удержались от дальнейших расспросов. Его шлем их озадачил, и глаза некоторых из всадников светились желанием швырнуть Ферблана в пруд – вероятно, из-за того, что священников в рядах крестоносцев и так было уже больше чем достаточно. От беды, по крайней мере на некоторое время, нас спасло приближение основной массы всадников.

Возглавляли верховых сплошь именитости. Как я узнала позже, среди них находились герцог Бургундский, графы Неверский и де Сен-Поль, архиепископы Реймса, Сена и Руана и шесть епископов, – моя матушка разговаривала с людьми такого ранга чуть ли не каждый день.

Два всадника ехали отдельно от других. Один из них – тощий малый с манжетами, отделанными беличьим мехом, явно имел священный сан, доказательством которого служило его брюхо, пусть в остальном сложением он и напоминал виноградную лозу. Другой – среднего роста, лет пятидесяти на вид, был быстр в движениях и упитан. Его лицо напомнило мне кого-то – быть может, борца, побежденного некогда батюшкой.

Беличьи Манжеты заметил, кивнув в сторону Железноликого:

– Я знаю этого парня и когда-то видел его лицо, хотя теперь у него и нет такового. Он был хорошим человеком, верным кресту, пусть теперь и выглядит верхом неуклюже.

– Небось сидел слишком близко к костру? Не доверяю человеку, который разъезжает с девками и блудницами в каком бы то ни было качестве. А что до увечного, – он сплюнул в сторону Горбуна и перекрестился, – то горб – это дьявольская ноша, и ее никогда не навесят на тебя без достаточных оснований.

Я не могла достойно ответить на «девок и блудниц», не упомянув имя Транкавелей. Поэтому я поступила как ля Мамлон, то есть улыбнулась и промолчала. Однако сильные мира сего обожают демонстрировать свое величие даже перед девками и блудницами. В подтверждение этому я услышала слова Беличьих Манжет:

– Тех, кто убил моего друга Пьера де Кастельно, ждет верная смерть.

Он бросил такой взгляд на темную громаду Безье, на башнях и в бойницах которого еще играло солнце, а птицы перепархивали с места на место, готовясь ко сну, будто все это – овечьи внутренности, кишащие опарышами.

– Друга как моего, так и Господа нашего. И папского легата, проливавшего кровь свою с этим человеком.

Он еще раз отозвался о Железноликом так, как если бы дьявольское создание было подвластно смерти.

– Я понимаю, о чем вы, Арнольд Альмарик[13]. Вы считаете, что если мы перебьем побольше народу, то среди них окажутся и те, кто нам нужен.

– Нет, – ответил Арнольд. – Я не предлагаю этого, лорд де Монфор.

– Мне нужна ясность. Вы говорите от имени Господа, а я отвечаю за армию, возглавить которую не может ни один из этих слабаков.

Так значит, это и был Симон де Монфор – сводный брат, которым Ублюдок так бахвалился. Неудивительно, что лицо его показалось мне знакомым, – сходство просто бросалось в глаза.

Под «слабаками» он, очевидно, подразумевал своих именитых спутников, ибо махнул рукой в сторону головы колонны, где они ожидали его, постепенно покрываясь оседающей пылью, подобно тому, как измазанные навозом быки покрываются мухами.

– Придворные и «сорокадневники», – презрительно усмехнулся он. – Через сорок дней жены призовут их домой.

– Они уедут, а вы поджарьте побольше еретиков – и за отсутствующих.

– Когда герцоги и архиепископы отправятся по домам, они возьмут с собой и войско, и граф Тулузский опять переметнется на другую сторону.

– Но к этому времени вы уже сожрете молодого Транкавеля и не будете нуждаться в графе. Пусть вы лишитесь какой-то части армии, зато приобретете земли, которыми сможете вознаградить молодых баронов за то, что они останутся при вас.

– Это зависит от того, насколько вы верите мне, Арнольд Альмарик.

– Я верю, что вы сумеете позаботиться о себе. А верите ли вы мне?

– Верю – до заката и, быть может, еще чуть после рассвета. Никто не вызовет моего доверия на более долгий срок.

Альмарик продолжал пялиться в сторону Безье так, как будто пытался поджечь его взглядом.

– До завтра еще полно времени, – произнес он. – Мы полакомимся ими на празднике Ля-Мадлен.

– Мы можем управиться с этим за час, а можем и все лето потратить. Что-то, конечно, будет зависеть от способности этих биттеруа[14] выдерживать осаду, но главную роль, судя по моему опыту, играет везение.

– Господь пошлет его нам!

Священник пришпорил лошадь и уже не слышал, как Симон де Монфор пробормотал себе под нос:

– Человек сам кует свое счастье, а уж после благодарит за него Господа.

Ферблан, находясь среди именитостей, к которым, по его словам, принадлежал и сам, совершенно не слушал их.