Гончая. Корабль-призрак - Ирина Александровна Нечаева

совершенно не умеем отдыхать. Отлежавшись в горячей ванне и отоспавшись, мы начали искать каких-то развлечений. Перспектива купания, пляжа и коктейлей с учетом местного климата восторгов не вызывала, а наблюдение за овцами и пингвинами показалось нам не слишком увлекательным. На осмотр Крайст-черч и знаменитой арки из китовых костей у нас ушло около полутора часов – и то большую часть этого времени я только делал вид, что наслаждаюсь архитектурой. И мои друзья, кажется, тоже. Красиво, конечно – но ведь эта красота воспринимается сразу, и что толку потом еще целый час на нее пялиться? Знатока из себя изображать и вслух комментировать особенности каменной кладки девятнадцатого века? Так Джо с Рамсесом не хуже меня самого известно, что я им не являюсь. Следующий день мы посвятили прогулке по вересковым пустошам и торфяным болотам, и тут повеселились на полную катушку, воображая себя на равнинах Дартмура и опасаясь разом беглого каторжника Селдена и собаки Баскервилей – тем более, что какие-то вполне собачьи следы мы нашли. Но игра в классическую английскую литературу потерпела полное фиаско, когда мы, нагулявшись, ввалились в ближайшее кафе и потребовали разом файф-о-клок, ростбиф, йоркширский пудинг и даже овсянку, а нам предложили бургеры и картошку-фри.

Поэтому вечерами, начиная где-то с четвертого дня нашего вынужденного отпуска, мы сидели в псевдоанглийском пабе «Виктори» и вливали в себя пинты и пинты эля, стаута и сидра, все глубже погружаясь в беспросветный дилетантский психоанализ, теологию и философию.

– Почему вампиры не отражаются в зеркале? – как-то вечером, примерно на вторую неделю пьянства осведомилась Джо, резким движением опуская стакан на стол. Реплика эта весьма неплохо передает обычное содержание наших тогдашних разговоров.

– Потому что зеркала делаются из серебра? – предположил я.

– А в воде они отражаются?

– Они к ней не подходят – любая нечисть боится текучей воды, – сообщил Рамсес, измученный острым приступом меланхолии.

– О! Так вот почему ты рек боишься! – обрадовалась Джо.

– Иди в задницу, – грустно ответил старпом и уставился в свой сидр. Потом соизволил поднять глаза от стакана и объяснить: – вампиры не отражаются в зеркале, потому что у них нет никакой второй сущности. Души у них нет.

– Что же, вампир – это просто труп ходячий? Почему тогда говорят про неупокоенные души? И где, черт возьми, мое пиво?!

– Да не, ерунда выходит, – предмет спора неожиданно меня увлек, – вампирами же не по своей воле становятся. Что, какая-то нежить одним укусом может запросто лишить доброго христианина рая? Значит, душа отлетает, куда ей положено.

– Но личность-то сохраняется! У вампиров, у призраков всяких там… То есть личность и душа – разные вещи?! – Джо нервно сгребла с тарелки последнюю креветку и бросила ее в рот.

– Ребята, – глаза у Рамсеса были совсем трезвые, только почерневшие, а голос упал до шепота, – а капитан в зеркале отражается?

– Полагаешь, можно выглядеть, как капитан, не пользуясь зеркалом? – с разгона съехидничала Джо, а потом сообразила и выдохнула: – ой…

– Он же вроде что-то говорил про Чистилище, – неуверенно припомнил я.

– А ван Страатен? Он ведь вообще не умер, какое Чистилище?

– А нам самим что там делать? – виртуозно добил Рамсес.

Атмосфера за столом воцарилась угрюмая. Как верно заметил капитан, мы служим не на прогулочном теплоходе. Если раньше мне и в голову не приходило думать о том, что после смерти – либо Бог есть, и тогда все устроится, либо Его нет, и тогда уже все равно, то теперь… Теперь, когда я узнал, что умирать не обязательно, и что даже после смерти можно стоять на палубе фрегата и вдыхать мокрый ветер. Когда я вроде бы уверился в выборе судьбы до самого конца света. Предположить, что помимо меня самого, вахтенного штурмана Рудольфа Эрмана, будет еще какая-то моя душа, полной меркой получающая все, что я заслужил…

– Принесите виски, пожалуйста, – твердо сказал Рамсес официантке. И это было наилучшим выходом.

Вечер следующего дня застал нас все в том же пабе, сгорбившимися у стойки. Мы были трезвы, тихи и сосредоточенны. Я молча пил второй стакан лимонно-апельсинового сока, Джо налегала на тоник без джина, а Рамсес вообще потребовал и даже умудрился получить кофе по-персидски. Мутное душевное похмелье и ощущение полной неправильности происходящего, окружающего и жизни вообще не отпускало.

– Добрый вечер, господа, – произнес знакомый твердый голос с почти идеальным оксфордским выговором.

Мы умудрились вскочить, развернуться и вытянуться в струнку синхронно и почти мгновенно.

– Садитесь, – кивнул капитан и сам сел на высокий табурет. Бросил бармену: – грог, пожалуйста.

Окинул нас быстрым взглядом, явно отметив и тусклую желтизну кожи Рамсеса, и ввалившиеся щеки Джо, и мою двухдневную щетину. Невозмутимо сказал:

– Ваше стремление к трезвости весьма похвально. Вы довольны своим отпуском? Ознакомились с образцами здешней архитектуры и уникальной эндемичной фауной Фолклендских островов?

На лице Рамсеса – да и на моем, наверное, тоже – было крупно и четко написано, что он думает о любой архитектуре и где хотел бы видеть всякую фауну, однако он ответил за всех:

– Да, сэр. Благодарю.

Капитан сделал глоток грога, бросил на стойку купюру и заключил, поднимаясь:

– В таком случае отходим завтра вечером.

– Есть, сэр, – в этот раз голос Рамсеса звучал намного увереннее.

– Приятного вечера, – попрощался капитан, оборачиваясь к двери.

– Разрешите идти с вами, – почти умоляюще попросила Джо.

– Идемте, – равнодушно ответил он.

Наш путь пролегал мимо кафедрального собора Крайст-черч, красотами которого я был сыт по горло. Капитан же возле него неожиданно остановился. Да… с него-то станется прочитать нам увлекательнейшую лекцию о витражах или о подушечках для коленопреклонения. Без шуток, увлекательнейшую.

Я ошибся. Такая лютая тоска была во взгляде капитана, устремленном на церковь, что я не мог не вспомнить наш вчерашний пьяный бред. И не понять, что капитана терзают те же, или очень схожие, вопросы. Но он простоял у собора меньше минуты и решительно пошел дальше.

«Гончая» стояла у причала. Она была такая легкая, стремительная, надежная, окна штурманской светились таким мягким теплом, что мне захотелось плакать. И это желание накатывало порой еще почти сутки, пока мы не отшвартовались и не отвалили мягко, пока не выбрались из гавани и не расправили паруса. Тут уже всякие сентиментальные помыслы уступили привычной рабочей суете.

Утро застало нас не слишком далеко от Порт-Стэнли. Перед самым рассветом ветер резко переменился, и пришлось менять галс, но теперь мы шли хорошим бакштагом, море было пустынным до самого горизонта, и делать было почти нечего. Я прогуливался по мостику, жуя незажженную сигарету, когда услышал впередсмотрящего:

– На два часа яхта! Миля! Пересекающийся курс!

– Принято! – крикнул я и без спешки подошел к приборам.

Радаром яхта не обнаруживалась.

Наверное, кто-то из наших призрачных коллег. Надо бы доложить капитану, да где ж его найдешь после рассвета… Впрочем, капитан оказался легок на помине – материализовался у меня за спиной. Он был страшен. Глаза горели так, будто в черепе черти жгли адовы костры, и вообще в облике этого существа мало общего осталось с всегда сдержанным, корректным Ричардом Кэссиди.

– Марш на палубу! – с каким-то шипением приказал он.

Я поспешил исполнить приказ, размышляя по пути, кого же мы могли встретить. Самого апостола Петра в рыбацкой лодке, что ли?

– Всем выйти на палубу! – прогремела громкая связь.

Да что случилось, в конце-то концов?! Матросы выскакивали на шкафут с шумом и бранью, некоторые – так и вовсе полуодетые. Никакой яхты я, кстати сказать, так и не видел. Я даже перегнулся через фальшборт, оглядывая море, и вдруг понял, что мы никуда не движемся, а стоим на месте, будто на якоре. Ветер по-прежнему наполнял паруса, но «Гончая» замерла на одном месте. Я успел представить, как свежий зюйд-вест выламывает мачты и обрывает парусину, и испугаться, но тут же понял, что земные законы физики на корабль сейчас не действуют.

– Что происходит? – тронул меня за плечо растрепанный Рамсес.

– Понятия не имею, – честно ответил я, – мы должны с кем-то встретиться, но я ее не вижу.

Рамсес устремил не совсем проснувшийся взор на океан, и по мере того как он вглядывался вдаль, на его лице все яснее проступали недоверие,