Парижский след - Иван Иванович Любенко

— Со слов санитаров: Латинский квартал. Улица… — Реми на секунду задумался, — Рю Серпант. Это в Шестом округе, в районе Сен-Мишель. Неподалёку от мастерской переплётчика.

— Время?

— Около тридцати минут назад раненого заметили, а через двадцать доставили. Сейчас он у нас.

— Свидетели есть?

— Был какой-то студент. Он вызвал карету. Имени не записали, к сожалению.

— Состояние пациента? Сможем допросить?

— Сегодня вряд ли, — выдохнул доктор.

— При нём что-нибудь нашли? Бумаги, кошелёк, оружие?

— В кармане сюртука лежал свёрнутый вексель на сто тысяч франков банка «Лионский кредит».

— На сто тысяч? — поперхнулся полицейский.

— Да, на предъявителя. Я внесу его в опись. Ещё кружевной платок, женский, с двумя буквами «H» и «С». Оружия нет. Одежда изрядно перепачкана, шляпа — помятая фетровая. Сигареты, спички, ключ…

— Сто тысяч… Вот же как! Ждите инспектора.

Реми повесил трубку и вернулся в перевязочную. Сестра Клотильда сидела у изголовья раненого, положив пальцы на запястье пациента. Пульс под ними едва прощупывался. Её лицо застыло, и только в уголках губ залегли едва заметные морщинки от волнения.

— Он хотел что-то сказать, — шепнула она. — Я не разобрала слова. Как будто «мама» или «дом».

— Пусть не тратит силы, — сказал Реми. — Если проснётся, то давайте воды по капле. Наблюдайте за дыханием и цветом губ. Это очень важно.

Врач взял стетоскоп и приложил к грудной клетке несчастного, которая поднималась всё медленнее и тяжелее. В наступившей тишине ему отчётливо слышался звук, похожий на скрип сухого снега, это был шум воспалённой плевры. Доктор вышел.

Прошёл час. Сестра по-прежнему сидела у постели Франсуа. Она привычно достала из стерилизационного барабана свёрток с марлей и умело сменила пропитавшуюся кровью повязку. На лбу раненого, иссечённом глубокими складками, выступили капли пота. Аккуратные французские усы не вязались с его широкими скулами и носом с лёгкой горбинкой. На кисти левой руки белел короткий шрам. За ухом виднелась небольшая родинка.

В коридоре раздались чьи-то быстрые шаги — так ходят полицейские, жандармы и податные инспекторы. Доктор Реми их услышал через приоткрытую дверь кабинета и вышел навстречу. Перед ним, слегка горбясь от усталости, стоял человек в чёрном костюме и котелке[11]. На вид ему было лет сорок. Судя по жилетке, которая в любой момент могла от напряжения потерять пуговицы, гимнастикой он себя не обременял и любил вкусно поесть. Мужчина смерил врача недоверчивым взглядом и, расправив густые усы, представился:

— Инспектор Сюрте[12], Анри Бертран. А вы, как я понимаю, доктор Реми?

— Да. Пациент там. — Врач показал на дверь палаты. — Постарайтесь не шуметь.

Бертран, будто не услышав просьбы, прокашлялся громко и вошёл в комнату. Полицейский бросил взгляд на раненого, на сестру — и снова перевёл глаза на доктора. Потом поморщился и, будто подбирая слова, произнёс:

— У нас вся прошедшая неделя чёрная: кражи, грабежи и три разбоя. Мы устали как гончие псы. Не хватало ещё и убийства. Но… если судить по характеру раны этого бедолаги, как думаете, что произошло там, на рю Серпант, у мастерской переплётчика?

— Кто-то подошёл к нему очень близко и всадил нож. Так что, если вы, несмотря на чёрную неделю, найдёте злодея, то сделаете Париж безопаснее.

Инспектор кивнул, задумался, потом пожевал губами и сказал:

— Я допрошу его, если, конечно, он сможет говорить, и потом поеду на место происшествия.

Реми не удивился, когда больной, будто поняв, что речь идёт о нём, шевельнул ресницами. Он наклонился к нему, и Клотильда тоже.

— Месье Дюбуа, — сказал врач, — здесь полиция. Вы в безопасности. Если сможете, ответьте: кто вас пытался убить и за что?

Сухие губы слегка дрогнули. Присутствующие замерли в напряжённом ожидании. Стало так тихо, что было слышно, как у инспектора тикают карманные часы.

— Се… ми… — звук оборвался.

— Семь… — эхом повторила Клотильда, не понимая, о чём это: о семи днях, что отмерит ему рана, или о седьмом смертном грехе, за который он теперь расплачивался?

Со двора донёсся беззаботный мальчишеский смех. Он на мгновение повис в воздухе и растаял, уступив место единственному звуку в комнате — хрипу умирающего. И в этой тишине, на границе между жизнью и смертью, поселилась тайна.

Глава 3

Телефонный звонок

27 июня 1894 года[13], г. Санкт-Петербург

В кабинете статского советника[14] Павла Константиновича Клосен-Смита тонкая, как жало, стрелка напольных часов перевалила на XI. Раздался бой, похожий на звон судового колокола. В натёртом воском паркете отражался зелёный абажур люстры. Лакированная карта Европы, висевшая на стене, играла бликами солнечных лучей. На столе взгромоздился письменный прибор из уральского змеевика, рядом — тяжёлый пресс-папье из того же камня и аккуратные стопки дел. Хозяин кабинета любил порядок и соблюдал его в одежде, бумагах и даже мыслях.

Сам Павел Константинович, не достигший возраста полста лет, производил впечатление кавалерийского полковника, подавшего в отставку. На эту мысль наталкивали военная выправка, загнутые кверху нафиксатуаренные усы и острая бородка с уже заметной проседью. Взгляд открытый, но, как у всех людей, понимающих своё превосходство над окружающими, чуть насмешливый.

На столе звякнул никелированный колокольчик телефона. Техническое новшество больше походило на забавную игрушку, нежели на средство управления департаментами министерства. Он снял трубку, и мелко задрожала мембрана.

— Клосен-Смит у аппарата, — ответил он. — Слушаю, ваше высокопревосходительство, — голос его стал мягче, но без тени подобострастия. — Простите, сколько? Сто тысяч? Да, понял… Ардашев в МИДе… Бумажки перекладывает… Скучает по настоящему делу… Будет исполнено…

Закончив разговор, он посмотрел на карту Европы и нажал кнопку вызова.

Появился секретарь — молодой человек в вицмундире с аккуратно зачёсанными волосами.

— Пригласите Ардашева, — коротко велел он. — И немедленно.

Секретарь исчез незаметно, как это умеют делать адъютанты, официанты и денщики. От него остался лишь едва уловимый запах одеколона «Элиотроп Блан».

Статский советник раскрыл кожаную папку. В ней лежал заготовленный для особенных случаев бланк на плотной бумаге с водяным знаком и уже проставленной печатью. На нём значилось: «Министерство иностранных дел Российской империи». Он взял перо, макнул в чернила и вписал в пустое место: «Ардашев Клим Пантелеевич».

Дверь скрипнула, и на пороге появился коллежский секретарь Ардашев. Он вошёл осторожно, но с достоинством. Двадцать шесть лет — возраст, когда фотографические карточки ещё льстят изображённым на них персонам. Бритый подбородок, тонкая нитка усов, гладко зачёсанные тёмные волосы. Фигура — подтянутая, как у фехтовальщика, да и форменный сюртук сидел на нём безукоризненно.

— Вызывали, Павел Константинович? — негромко осведомился он.

— Проходите, Клим Пантелеевич, — поднял голову Клосен-Смит. — Поговорим о деле, которое заставит