Легенда о Фэй. Том 1 - Priest P大

в руках Чжоу Фэй и отломила от нее поджаренный хвостик. Вынырнув из своих мыслей, девушка только и успела увидеть, как Се Юнь, когда-то сам обещавший угостить ее в лучшем заведении Цзиньлина, бесцеремонно отправил хрустящее лакомство себе в рот и теперь с аппетитом жевал свою добычу, да еще и ворчать вздумал:

– Такая пресная! Твоя даже еще хуже.

– А ты и правда кузнец? – без раздумий спросила Чжоу Фэй, все еще удивленно моргая глазами.

– Нужно же как-то зарабатывать на жизнь. Вот, недавно освоил новое дело.

– А раньше кем был? – полюбопытствовала она.

– Сочинял короткие песни и пьесы, – с серьезным видом ответил Се Юнь. – Если уж на то пошло, ту самую мелодию, что играл Повелитель Чжуцюэ, написал я. Вся пьеса называется «Башня разлуки», в ней девять действий, а он исполнил только одно, «Слезы красоты». Моя пьеса прославилась – все исполняли ее: от великих актеров до уличных певцов. Всего пары строк хватит, чтобы толпа начала восторженно хлопать в ладоши.

«Матушки мои, какое достижение!» – язвительно хмыкнула про себя Чжоу Фэй.

Зато стоявший рядом Чжан Чэньфэй аж глаза выпучил от удивления:

– Что?! Ты написал?.. Значит, ты и есть Цянь Суйю? Погоди-ка, но ведь все говорят, что Цянь Суйю – это прекрасная барышня!

Се Юнь проявил небывалую «скромность»:

– Да где там! Я, конечно, прекрасен, но уж ни в коем случае не «барышня».

Чжан Чэньфэй тут же затянул мелодию, отбивая ритм ладонями:

– Письма, пожелтевшие от времени,

Льется ливнем краска от румян.

Только две скупые строчки не потеряны.

Стужей-ветром…

– …встретит родина меня, – подхватил Се Юнь.

– Да-да! Все верно! – воодушевился Чжан Чэньфэй, но, обернувшись, увидел, как Чжоу Фэй уставилась на него в недоумении, и запнулся: – Эм…

Девушка не спеша протянула:

– Шисюн, откуда ты так хорошо знаешь эту песню? Где ты ее слышал?

Чжан Чэньфэю вдруг почудилось, будто у нее на лбу написано: «Расскажу матушке», а потому он поспешил оправдаться:

– На… постоялом дворе… Там… Там какой-то старый уличный музыкант пел… Э-э… Он был слепой…

– М-м… – неумело сложив пальцы в цветок орхидеи[106], Чжоу Фэй кивнула брату по учению: – Вот так слепой старик пел про растекшиеся по лицу белила?

Чжан Чэньфэй никак не ожидал, что за строгой внешностью прямолинейной девчонки скрывается такая проказница, и возмутился:

– Чжоу Фэй! Ты зачем над шисюном издеваешься? Вот ведь черствая и неблагодарная! Зря я в детстве ради вас с Ли Янь карабкался на деревья за птичьими гнездами!

Другие ученики покатились со смеху.

Се Юнь наблюдал за ними с улыбкой. Сорок восемь крепостей – это, в первую очередь, сорок восемь школ боевых искусств. Говорят, что даже ветви одного дерева за закрытыми дверями плетут интриги и предаются грызне. Однако этот одинокий остров, отрезанный от всего мира и спрятанный высоко в горах Шушань, смог пережить шторм и сохранить свое нерушимое единство. Даже молчаливая и хмурая Чжоу Фэй, встретив в глуши своих старших братьев по учению, заметно оживилась.

«Как же им хорошо вместе», – подумал Се Юнь, перебирая угли в костре.

Когда все уснули, юноша отошел подальше, сорвал несколько листьев и, перебрав их, оставил тот, что звучал лучше всех. Приложив листок к губам, он заиграл незатейливую народную песенку, под звуки которой воображение невольно рисовало весенний склон горы, усыпанный полевыми цветами.

Чжоу Фэй прикрыла глаза и, прислонившись к дереву, дремала, но позволить себе полностью заснуть не могла и оставалась настороже. Незатейливые трели самодельной флейты проникли в еще не до конца погрузившееся в сон сознание Фэй, и вдруг слова Се Юня показались ей удивительно мудрыми: «У нас есть еда и вода, мы можем сидеть здесь, у костра, можем идти куда глаза глядят…» Она почувствовала необъяснимое облегчение, и тяготы жизни сразу показались ей не такими уж и суровыми.

На рассвете, отдохнув и набравшись сил, беглецы поспешили в Хуажун.

Чжоу Фэй наконец-то смыла с лица всю пыль, и надоедливый Чэньфэй немедленно воспользовался случаем подразнить сестру. Но прежде чем она успела дать отпор, ее окликнул Чун Сяоцзы:

– Барышня Чжоу, можно тебя на пару слов?

Не всякому человеку удается обрести облик бессмертного, еще сложнее его сохранить – понадобится много времени и денег. Этот старый служитель даосского храма на первый взгляд ничего общего с божеством не имел и больше походил на какого-нибудь бродягу с улицы. Однако стоило ему заговорить, всякий, тотчас позабыв о его жалком виде, проникался к нему уважением и сам невольно обретал дар красноречия.

– Старейшина, вы хотели что-то сказать? – поспешила к нему Чжоу Фэй.

– Приходилось ли тебе учиться? – сразу перешел к делу старый даос.

Чжоу Фэй вспомнила, как накануне опозорилась перед ним, не поняв названий приемов, но в душе почувствовала облегчение: к счастью, никто из них не знал, кем был ее отец, от которого она унаследовала, пожалуй, только внешность.

Набравшись наглости, она ответила:

– Немного училась… э-э… не очень усердно, многое забыла… но читать могу.

Даос благосклонно кивнул, достал из рукава переписанный от руки свиток «Канона Пути и Добродетели»[107] и протянул ей:

– У меня с собой почти ничего нет, это единственное, что они не отобрали. Вижу в тебе мудрость, девочка. Пусть это будет моим прощальным напутствием тебе.

Чжоу Фэй развернула туго скрученную книгу, и от бесконечных «путь то», «путь се» у нее зарябило в глазах.

«И в чем же моя „мудрость“? Может, мне еще в даосские монахини податься?» – недоумевала она про себя.

– Старейшина, вы разве не идете с нами в Хуажун? – вскользь поинтересовалась Чжоу Фэй.

Даос, поглаживая длинную бороду, улыбнулся:

– У меня еще остались дела, с которыми нужно разобраться, поэтому здесь я с вами попрощаюсь.

Чжоу Фэй удивилась, но раз «дела», а он, как-никак, старейшина, лезть с дальнейшими расспросами ей показалось неудобно, поэтому она просто сказала:

– Счастливого вам пути… и спасибо за книгу.

Чун Сяоцзы сложил руки в прощальном жесте и поклонился всем собравшимся. Даос хорошо отдохнул, и порошок Покорности уже полностью выветрился из его тела. Легонько присвистнув, старик взмыл вверх и поплыл вперед, словно лист, подхваченный ветром. В следующее мгновение он исчез, словно его здесь и не бывало.

Чжан Чэньфэй только с виду казался грубым: на самом деле за суровым видом скрывалась тонко чувствующая душа. Глядя на исчезающий вдалеке силуэт, он прищурился и шепотом произнес:

– Этот человек, Чун Сяоцзы, исключительный… Он не уступает в силе даже моей матери. Как получилось, что он, как и все мы, так легко попался в ловушку этого негодяя?

Порошок Покорности,