Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века - Карлос Гранес

злоупотребления землевладельцев и гамоналей. Их общий знаменатель – варварство, жестокость, которые сокрушают индейцев, и защита, которую дает им их культура. Этот момент является у Аргедаса основополагающим. В столкновении с насилием, кражей животных и земли, несправедливым распределением воды, другими словами, с долгой историей злоупотреблений и лжи, совершаемых метисами и гамоналями, только единство и стойкость культуры гарантировали выживание коренных общин.

Именно эта тема доминирует в его второй книге «Праздник Явар» (1941), многоголосом романе со множеством точек зрения, в центре которого – моральная дилемма и культурный конфликт. Гений Аргедаса, его понимание сложностей андского мира, множество действующих лиц, имеющих различные интересы, позволили ему нарисовать социальную фреску перуанского нагорья. Зачином выступает характерная андская церемония – «фиеста де сангре», коррида, вдохновленная корридой белых колонизаторов, но адаптированная и видоизмененная на андский лад. Вокруг этой традиции разворачивается интересная дискуссия, в которой участвуют индейцы высокогорья, белые гамонали, индейцы, уехавшие в Лиму учиться в университете, правительственные эмиссары; она возвращается к наиболее часто повторяющейся теме в латиноамериканской литературе – конфликту между цивилизацией и варварством. Для белых с побережья эти традиции – бастион варварства, который следует запретить, но для индейцев высокогорья это их культура. Между одной и другой позицией есть нюансы: так, в романе присутствуют индейцы, которые уехали в Лиму, поступили в университет, прочитали Мариатеги, прониклись интернационализмом и теперь критикуют обычаи и традиции, которые усугубляют эксплуатацию индейца. А кроме них есть белые гамонали, которые защищают традиции, поскольку понимают, что те развлекают их работников, делают их довольнее и спокойнее. В мире Аргедаса нет ничего черного или белого; здесь нет манихейства. Душой он с индейцами, в этом нет сомнений, и поэтому он защищает их мировоззрение и мир их ценностей, не впадая при этом в прозелитизм андского авангарда 1920-х годов, который превратил индейца в точку отсчета национальности, столь же идеализированной, сколь и искусственной. Аргедас показал жизнь в Андах во всей ее сложности, и этот аффективный, литературный и антропологический подход придал индихенизму огромную культурную силу в 1940-е годы.

Именно в середине этого десятилетия, когда президентство Мануэля Прадо подошло к концу и Перу окончательно освободилось от авторитарного наследия Санчеса Серро, индихенизм с триумфом ворвался в институты. Он попал туда из рук Хосе Луиса Бустаманте-и-Риверо, победившего на выборах во главе партийного альянса, включавшего и АПРА, и сделал это, так сказать, через парадную дверь. Бустаманте-и-Риверо назначил Луиса Валькарселя, самого радикального из интеллектуалов-индихенистов 1920-х годов, главой Министерства образования.

Но Валькарсель не стал обрушивать на жителей Лимы кровавую дубину, которую видел в своих мечтах или кошмарах, а провел замечательную просветительскую работу. Он создал Музей культуры, Институтом искусств которого стал руководить Хосе Сабогаль, и секцию фольклора и народного искусства в Управлении художественного образования министерства, которая в итоге оказалась в руках Аргедаса. Он дал заметный толчок этнологическим исследованиям, основав Индихенистский институт, журнал «Перу индио» и Институт этнологии при университете Сан-Маркос под руководством Хосе Матоса Мара. Начиная с самого Аргедаса, приступившего к этнологическим исследованиям, индихенизм приобрел академический вес. Требования индейцев постепенно покинули страницы романов и попали в университетские монографии, а индоамериканизм 1920-х годов наконец-то стал частью официального дискурса. Проблема заключалась в том, что АПРА, даже будучи частью правительства, так и не смог подавить свой революционный инстинкт.

В первый же день он продемонстрировал в Конгрессе свою силу, бросив Бустаманте-и-Риверо вызов в борьбе за контроль над страной. Он продолжил бушевать и на улицах, совершая насильственные акты. В 1947 году априст убил директора газеты «Пренса» Франсиско Гранью Гарларда, а год спустя его сторонники уже планировали общенациональное восстание с участием военно-морского флота. 3 октября 1948 года майор-априст Виктор Вильянуэва поднял восстание в порту Кальяо, и Бустаманте-и-Риверо уже не оставалось ничего другого, кроме как объявить АПРА вне закона – с помощью этого он попытался умиротворить армию. Как и следовало ожидать, мера не принесла результата. В конце того же месяца генерал Мануэль Артуро Одриа возглавил новый военный переворот, который покончил с единственным демократическим правительством Перу с 1919 года всего через три года после его установления. Война между АПРА и армией навязала свою логику: не логику насилия, как в Колумбии, а логику авторитаризма, этого проклятия Перу. И Айя де ла Торре, словно он был не революционером, а мазохистом, вновь заплатил за мятежный дух своей партии. Он вернулся в подполье, а затем отправился в изгнание в Мексику.

Правые военные объявили реставрационную революцию – еще одну, да, ужасно утомительно, – но любопытно, что они не избавились от индихенистской риторики. Одриа, очень внимательно следивший за тем, что делал Перон в Аргентине, попытался приспособиться к временам популизма, что требовало очевидного и очень предсказуемого поворота: забыть об элитарности и подчеркнуть народные черты своего национализма. Для начала, конечно, ему пришлось полностью делегитимировать АПРА как представителя перуанского народа, выдвинув те же аргументы, что и Санчес Серро, а также на ходу придумав несколько новых. Партия Айя де ла Торре вновь была объявлена врагом номер один перуанского народа, а сам Одриа в послании к нации 27 июля 1949 года назвал АПРА «международной организацией марксистского, тоталитарного и преступного характера», которая «систематически нападает на личность, семью и дом, школу и церковь, военные и гражданские институты и саму родину»[299]. Это было только начало; позже он обвинил ее в развращении сердец детей и молодежи, в сеянии ненависти среди перуанцев, в желании подчинить страну «нацистско-коммунистической» тирании. Он делегитимировал их как поклоняющихся всему иностранному антипатриотов, а затем лишил их самого ценного националистического козыря: дискурса, с помощью которого они окрасили идеи Родо в красный – цвет индихенизма.

За несколько недель до этого в Куско состоялся Второй межамериканский индихенистский конгресс, в котором принял участие и Одриа. Понять, что он пытался совершить, можно, если вспомнить, что Первый конгресс был организован Ласаро Карденасом, находившимся на противоположном конце идеологического спектра. Теперь военный-националист, которого поддерживали такие бывшие фашисты, как Карлос Миро-Кесада, интегрировал аборигенное население в свою концепцию национальности. Конечно, это был уже не революционный индихенизм Мариатеги, а индихенизм патерналистский. Одриа намекал, к чему он движется. Индеец, сказал он в том же телеобращении, должен «стать объектом радикальной трансформации, которая приобщит его к современной жизни»[300]. Но и это еще не все. В итоговых протоколах Второго индихенистского конгресса, рекомендациям которого Одриа обязался следовать, говорилось о проблеме коки, условиях здравоохранения, недостаточном питании, поощрении антропологических исследований; создании национальных, региональных и частных музеев, посвященных коренным народам; а также о преподавании искусства и культуры местных народов в школах… Всего 68 предложений, направленных на улучшение условий жизни индейцев, причем гарантом их выступало государство. Предложение номер 56, например, гласило, что индеец в силу «отсталости своей культуры»