Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

Но различные доброжелатели потребовали, а друзья упросили меня сообщить более широкому кругу читателей те краткие эпизоды, которые мне случалось прочесть или рассказать в кругу приятелей. Таким образом составилась эта книга. Никто яснее меня не сознает ее многих недостатков. В оправдание свое скажу только, что эти очерки вовсе не обрабатывались и притом написаны в такое время, когда я уже упустил все лучшие шансы на подготовку к изданию настоящего «Путешествия». Все это побуждает меня просить у читателей снисхождения.

Из моих слов можно заметить, что я отношусь к странам Северо-Восточной Африки как некоторым образом старожил. В течение долговременного пребывания там я научился терпеливо сносить неудобства, которые новичку кажутся часто невыносимыми, уважать народ, с которым приезжие не уживаются, и отыскать прелести в таких местах, где турист ничего не видит, кроме ужасов. Я не скрыл ни тех тягот, которые мне пришлось испытать, ни тех обстоятельств, которые возбуждали во мне отвращение или печаль; но зато я старался верно воспроизвести и то, что встречалось мне истинно возвышенного и благородного. Упоминая о недостатках и пороках северовосточных африканцев, я не умалчиваю и об их достоинствах. Будучи порядочно знаком с местным языком, я позволил себе сделать некоторые отступления от обычного произношения арабских слов и имен. При этом я старался как можно точнее передать слышанные мною звуки нашими азбучными знаками.

В изложении своего путешествия я держался хронологического порядка, в промежутках же, между отдельными периодами моих странствий, поместил особые статьи о странах и их обитателях. Это сделано ради большей обстоятельности. Что касается до очерков из жизни животных, которые, смею надеяться, везде изложены довольно популярно, то я полагаю, что некоторые из моих читателей найдут в них что-нибудь для себя новое и, следовательно, не лишнее.

Единственная цель, которую я постоянно преследовал в предлагаемой книге, состояла в том, чтобы рассказ мой нигде не уклонялся от строжайшей истины. Очень может быть, что в некоторых случаях, будучи обманут своими личными впечатлениями, я впал в заблуждение, ошибся; но ни разу я заведомо не сказал неправды.

С этим ручательством передаю мой труд на суждение благосклонных читателей. Рассказ мой непритязателен, представляя лишь бледный, но верный очерк моих приключений и впечатлений.

Да будет эта книга принята радушно!

Рентендорф близ Триптиса, июль 1855 г. Автор

Введение

Шестого июля 1847 г. в Триестской гавани, у пристани Моло-Гранде, стоял большой почтовый пароход «Мамудие», готовый к отплытию на восток. Был четвертый час пополудни. Из трубы парохода уже клубился черный дым, но кишевшая народом палуба все еще была соединена легкими мостками с твердой землей. По трапу взад и вперед сновали пассажиры. То являлся неизбежный англичанин в сопровождении носильщика, согнувшегося под тяжестью его огромных сундуков, то черноглазая итальянка, то темнокудрая гречанка, бросающаяся в глаза новичку, то немец, то болтливый француз. Все были веселы и довольны, хотя, конечно, всякий с нетерпением ожидал отплытия.

В числе пассажиров находились барон фон Мюллер из Вюртемберга и я. Оба мы намеревались поохотиться и заняться естественными науками и с этой целью проехать через Грецию в Египет и Малую Азию, оттуда на обратном пути посетить Турцию и Валахию и через Венгрию вернуться домой. Полагая, что мы вдоволь запаслись всем нужным для такого путешествия, мы бодро шли навстречу ожидаемым препятствиям, чувствовали себя отлично и вполне разделяли общую веселость. Все предвещало нам самое счастливое плавание: над нами синело итальянское небо, и легкий ветер дул с итальянских берегов — он был ровно настолько прохладен, чтобы до некоторой степени противодействовать июльскому зною, приятно освежал непривычных к такой погоде жителей севера и в то же время развевал на носу нашего корабля красивый флаг австрийского торгового флота, повсюду радушно встречаемый. Погода стояла превосходная.

Наконец со всех башен города раздался над пристанью бой часов, возвестивших четыре. Наступила минута отплытия. Капитан взошел на площадку над кожухом колеса и через рупор отдал приказания. В одну минуту все посторонние посетители схлынули с палубы, сходни убрали, и послышалось однообразное, но всякому особенно милое похлопывание кабестана[20]. Тяжелый якорь весь в иле поднялся со дна морского, матросы и машинисты деятельно засуетились, последовал новый приказ — и чудовище ожило. Оно сначала медленно двинулось вдоль гавани, потом все скорее и скорее забороздило воду и наконец на всех парах понеслось в открытое море.

Все взоры были устремлены на горделивый Триест, который лежал перед нами озаренный ярким солнцем, обрамленный зеленеющими горами. Мы, немцы, прощались с родиной, с последним немецким городом, который все-таки принадлежит к Германии, хотя итальянцы и считают его своим на том основании, что они там угнездились, вытеснили оттуда и язык, и нравы немецкие и на место их водворили свою льстивую речь и нравы. Однако же до сих пор мы все еще видели честные немецкие лица, слышали родную немецкую речь и потому имели право только теперь окончательно послать отчизне прощальный привет.

Все дальше и дальше уходили мы от «Адриатической царицы», и голубая даль начала уже расстилаться над ее панорамой, когда внимание наше обратилось на новую картину. То был приветливый городок Пирано, красиво рисовавшийся при розовом свете заходящего солнца. В нем ещё видна северная свежесть в соединении с южной силой: итальянские оливковые рощи группируются вокруг знакомых черепичных кровель, и ярко-зеленая липа растет рядом с темнолиственным каштаном Италии.

Для нас все ново. С детской радостью расхаживаем по палубе: то заглянем в люк, через который видна мощная работа паровой машины, то следим глазами за извивающейся линией далматского берега, но больше всего смотрим на море: опершись на перила, всматриваемся в его глубокую, спокойную синеву. Чувства наши в сильно возбужденном состоянии — точно мы переселились в какой-то волшебный мир. Таково мощное влияние моря. Глядя на эту обширную, гладкую поверхность — символ чистейшего, невозмутимого мира, — чувствуешь, как этот мир проникает в душу, оживляет и укрепляет мысль и заставляет вновь переживать воображением те моменты истинного наслаждения, которые только что испытал во время короткого, но восхитительного переезда по Германии. Снова восстает пред мысленным взором красивый Дрезден, тянется романтическая долина Эльбы и затем гордая, царственная Прага. Снова расстилаются перед нами лесистые долины прелестной Германии, внимание приковывается к Вене, еще так недавно нами покинутой, и затем устремляется за Альпы, через