Золотая жила - Александр Михайлович Минченков

для острастки вскинул ружьё, но и с сомнением, тот ли тон избрал при виде в человеке казака – кафтан, повязанный красным поясом, синие шаровары заправлены в сапоги, шашка и папаха, при погонах, через плечо новая двустволка, взгляд спокойный, суровый.

Новицкий, сидя в седле, сверху разглядывал незнакомцев, оценивая их натуры, ощетинившихся и готовых к нешуточному исходу встречи.

– Кто ж так гостей принимает? Неуж стреляться вздумаешь? – Иван Данилович разгладил усы и вроде как с угрозой: – Дык мы тоже не лыком шиты, при оружии, хотим – залпом ответим, а хотим – и мимо проедем. Ужель не понравились, не в милость оказались? – резким тоном добавил Новицкий. – А по чести, так я казак, доверенное лицо иркутского первой гильдии купца Михаила Александровича Сибирякова, и со мной отряд. Слыхали про такого?

– А то ж, кто не слыхал, известная в губернии персона. Но это слова, а покаж бумагу казённую, да чтоб с печатью, тогда и вера иная будет, и поклон отдадим, уважим, трапезничать пригласим, – сбавил напор бородач, подметив в казаке возраст в самую силу, кряжистый, над крупными губами усы, как смоль, взгляд орлиный, не терпящий возражений, уверенный в себе, гневить такого – себе в убыток.

Первым спешился Новицкий. Из-за пазухи достал лист бумаги, развернул его перед глазами бородача, не выпуская из рук. Тот вцепился глазами в документ, через его плечо глянул и напарник, оба ознакомились с жалованной грамотой и одобрительно закивали, ружья на плечи – и сделали поклоны.

Вид мужиков сменился на милость, лица приняли услужливый вид и даже заискивающий.

– Так извиняйте в таком разе, пожалуйте к нам, как раз ужинать было собрались, а тут вы.

– Благодарствуем, не откажемся, устали с дороги, поесть и выспаться, а завтра далее тронем, стеснять вас не станем, дела ждут.

– Уж извольте полюбопытствовать, если, конечно, ответ позволите услышать, что ж за дела?

– Однако скорый, смотрю. О делах скандачка не говорят, за ужином и побалакаем.

Выругал молчком себя бородач за спешность, за язык свой преждевременный, но слово не воробей – вылетело, не поймаешь. Не обидел ли тем самым казака?..

– Да, да, конечно, что ж я нетерпение проявил, уж извиняйте, ради бога.

– Бог простит. Нам бы прежде до стола, да лошадям отдых дать, корм и напоить, а там и посудачим.

Развьючили коней, вьюки уложили под навесом и укрыли кошмой, привалили к стене у одного зимовья, поставленного из тонких лесин.

– Дождя не будет, а зверь не подойдёт, так что будьте покойны за груз, – заверил всё тот же бородач, видно, выступавший за старшего.

6

Новицкий с предусмотрительностью заранее и от глаз становых мужиков к ужину отлил из тары чарку спирта (везли с собой двенадцать штофов в одном из тюков) и прихватил с собой, а присев к столу, выставил со словами:

– Разбавим чарку студёной водицей – и с устатку по шкалику, греха не будет.

Глаза зимовщиков загорелись огнём, один из мужиков кинулся с посудой к ключу набрать воды, чтоб разбавить спирт. Вернулся, передал воду Новицкому, тот разбавил горький гостинец и разлил по кружкам, мужики сверлили очами наполненные кружки.

– От такого гостинца греха не будет, давненько водочку не потребляли, – обрадованно воспринял бородач, как оказалось, с именем Парфён, по фамилии назвался Стародубов, он и являлся старшим на стане Немчинова.

– В прошлом годе ягод собрали, так в двух бочонках брагу завели. Бродила хорошо, пили помалу, и всю за зиму выпили, – поведал мужик младше по возрасту Стародубова.

– Хороша получилась или не крепче кваса? – спросил Новицкий.

– Шибко в голову не ударяла, но веселье придавала, была б крепче, если б хмель был, но за неимением кровь тоже гоняла, как кружку опрокинешь, – ответил Парфён, накладывая на стол малосольного и вяленого хариуса. Его напарники нарезали ломтями хлебную выпечку, поставили котелок с шурпой, из которого шёл аппетитный парок.

– Вчерась изюбра завалили, разделали, мясо целый день перетаскивали с солонца, в ледник заложили, так получается, под свеженину и водки понюхаем, – потёр ладони Парфён от нетерпения пропустить жгучую жидкость.

Стан представлял собой восемь строений, одно приспособлено под баню, имелись сарай и два навеса с хозяйственным инвентарём, погреб и ледник, загон для лошадей с кормовыми торбами, вблизи небольшая копна сена, поодаль аккуратно сложены три поленницы колотых дров, накрыты берёзовой корой, придавленные жердинами.

В самом большом зимовье проживали трое – Парфён и его сотоварищи, остальные пустовали. Внутри четверо нар, тёсаный стол и лавки, сложена глиняная печь с трубой, выходившей наружу через крышу.

Выпивали, ели с удовольствием и завидным аппетитом. Раскрасневшийся от алкоголя Стародубов меж делом изучал гостей.

Казак, тот понятно – доверенное лицо, знать, в почёте у купца; двое из восьмерых по одёжке и виду – чиновники, только неведомо, какого ранга, остальные и без спросу видать – подневольные или наёмные работники.

Ближе что к казаку сидит чиновник (это был Свиридов) – спокойный характером, высокого роста, телом средней формы, лицом выглядел молодо, хотя можно дать за его плечами не менее трёх десятков лет. Если б носил усы и бороду, то, наверное, выглядел бы по годам старше, но расти щетине над устами и на подбородке себе не позволяет, посему бодро и свежо со стороны и выглядел.

По другую руку казака чиновник (здесь Карпухин) – низкорослый, подвижный, словно в него встроена заводная пружина, возможно, это присуще людям какому-то особенному ремеслу. Круглолицый, вполне одногодок казаку, а может, чуть старше, все волосы белёсые – на голове, брови, усики и коротко подстриженная бородка.

Мужики разные по комплекции и возрасту, но все телом исправные, по ладоням судить, так сила в руках дюжая, крестьянский труд повидали. Особо выделяется средь них один – ростом не меньше семи футов, молодой, лицом красивый, а в плечах и грудью – словно русский богатырь, кулак увесистый, такой с одного маху вполне может недруга или обидчика зашибить. Откуда было знать Парфёну про этого молодца, обозначив его богатырём. А звали парня Никита, сын первого на селе Нюя кузнеца Данилы Огородникова. Деревень и сёл по самой Лене чуть более полутора десятка, а вглубь тайги почти ещё столь затерялось. Нюя свой кусок берега реки занимала у устья речки с таким же названием – Нюя, вросла хатами в землю, оную же и пахали, засеивали. Вели домашнее хозяйство, растили съедобные культуры, промыслом дикого мяса и рыбы занимались, и для этого всё было: лошади, плуги, бороны, неводы, ловушки самодельные, бычки с коровами, птица разная. В общем, во всём руки прилагали и