Бремя короны - Виктория Холт

и отдохнуть, он велит запереть ее. Она страдала периодическим безумием, и весь мир знал об этом. Ему не составит труда заставить людей поверить, что ее буйство стало настолько опасным для окружающих, что ее необходимо держать под стражей.

Эта угроза успокоила ее лучше, чем что-либо иное, ибо, хотя она и была Королевой Кастилии, Филипп был могущественнее, и каждый член ее свиты согласился бы с ним, что она страдает от приступов безумия.

Он успокоил ее; он был с ней ласков; он провел с ней ночь — что смягчало ее больше всего; и утром смог в одиночестве уехать в Уинчестер, предупредив ее слуг, что ей нужен долгий отдых, прежде чем пуститься в путь до Виндзора.

Наслаждаясь свободой от приторной преданности жены, он пребывал в отличной форме, готовый к приключениям; и когда он услышал, что принц Уэльский едет встречать его от имени Короля, это его весьма позабавило. Мальчику не было и пятнадцати, он был полон жизни и рвался с поводка. Филипп предвкушал занимательную встречу.

Юный Генрих тем временем репетировал, что скажет Филиппу. Филипп красив, а значит, тщеславен, полагал он. Филипп важен для его отца; следовательно, он должен относиться к нему с величайшим почтением. В то же время он должен дать Эрцгерцогу понять, что и сам он — фигура немалая: принц Уэльский, будущий король, тот, с кем придется считаться в будущем.

Они встретились во дворце Епископа и стояли лицом к лицу, улыбаясь друг другу. Речи, которые репетировал Генрих, были забыты. Он сказал:

— Что ж, милорд Эрцгерцог, вы и впрямь так красивы, как говорят.

Филипп был удивлен и развеселен.

— Милорд Принц, — ответил он, — вижу, до вас доходили рассказы обо мне, подобные тем, что я слышал о вас. И я соглашусь с вами... они не лгут. Вы именно таков, как я слышал, хотя, признаюсь, я полагал, что это по большей части лесть.

Лучшего начала и быть не могло. Филипп точно знал, как угодить мальчику, и пустил в ход все свое немалое обаяние.

Что до юного Генриха, он был в восторге; он чувствовал, что его первая дипломатическая миссия увенчалась полным успехом.

Прежде чем они сели за роскошный банкет, приготовленный слугами Епископа, они уже стали лучшими друзьями. Филипп объяснил, что оставил Хуану позади, чтобы она набралась сил после страшного испытания на море. Генрих хотел услышать о кораблекрушении и слушал рассказ Филиппа как завороженный.

Это было драматично. Генрих представлял этого молодого человека — который уже стал для него героем, — отдающим приказы на палубе.

— Мы думали, что пришел наш последний час. Тогда я взмолился Богу. Я встал на колени и просил сохранить мне жизнь. Я верю — быть может, вы сочтете, что я неправ, — что у меня еще есть работа здесь, на Земле, и время покинуть ее еще не пришло.

Генрих возразил, что вовсе не считает Эрцгерцога неправым, и Бог, должно быть, понял это.

— Я поклялся Деве Марии, что совершу два паломничества, если она заступится за меня. Я обещал ей, что отправлюсь в ее церкви в Монтсеррате и Гваделупе и воздам ей почести там, если она лишь умолит Бога спасти мне жизнь.

— И она это сделала, — сказал Генрих; глаза его блестели от религиозного пыла. Рыцари вызывали еще большее восхищение, если сочетали набожность с отвагой.

— С того мгновения ветер стих. Дождь унялся настолько, что мы смогли разглядеть очертания английского берега, — продолжал Филипп.

Это было не совсем правдой, но Филипп не мог удержаться от того, чтобы не драматизировать историю для столь завороженного слушателя.

— Вмешались Небеса, — набожно произнес Генрих.

— Истинно так, мой Принц. Мы высадились на берег, хотя должен признаться, поначалу жители выглядели немного свирепо.

— Их следует наказать за это, — сказал Генрих, и его маленький рот жестко сжался.

— Нет, нет. Они защищали берега своей страны. Откуда им было знать, что я друг? Я мог быть захватчиком. Не вините своих добрых людей, милорд Принц. Скорее благодарите их. Они будут хорошо охранять ваш остров. А лучший дар, который правитель может получить от своего народа, — это верность.

— Думаю, люди будут верны мне.

Филипп положил руку на предплечье мальчика.

— В вас видны задатки великого правителя. Это мне яснее, чем этот кубок вина.

Как же сиял Генрих! Как он восхищался Эрцгерцогом! Тот был так хорош собой, так обаятелен, и Генрих был рад узнать, что, хотя ему самому еще нет пятнадцати и можно ожидать, что он подрастет еще на несколько дюймов, он уже сейчас одного роста с Филиппом.

Он спросил о Хуане. Филипп объяснил, что она страдает от истощения и что он настоял, чтобы она осталась пока позади и проделала путь до Виндзора медленнее.

Генрих сказал:

— Я с нетерпением жду встречи с сестрой леди Екатерины.

— Ах... да, конечно.

Генрих плотно сжал губы. Отец предупреждал его не говорить о Екатерине. Это были ее близкие родственники, и тема обращения с ней в Англии могла быть опасной.

Генрих мимолетно гадал, что Король намерен делать с Екатериной; но он был слишком увлечен этим очаровательным собеседником, чтобы позволить ей вторгнуться в разговор. Кроме того, она была запретной темой. Но сам этот факт вызывал у него желание говорить о ней.

— Ваша жена принесла вам огромные владения, — сказал Генрих; и ему пришло в голову, что если бы Екатерина была старшей, она могла бы принести Кастилию ему. Он был уверен, что тогда не было бы всей этой неопределенности с его браком.

Наконец они удалились на покой, ибо на следующее утро им предстояло выехать рано. К тому времени все вокруг отметили прекрасное товарищество между ними.

Казалось, эрцгерцог Австрийский и принц Уэльский были друзьями всю жизнь, и никто бы не догадался, что впервые они встретились лишь накануне.

Путешествие было приятным. Оба они были молоды и достаточно здоровы, чтобы их не тревожила зимняя погода, и, приблизившись к Виндзору, они увидели короля Генриха с великолепно одетой свитой, едущего им навстречу.

Король Генрих, царственный в пурпурном бархате, составлял разительный контраст с одетым в черное Эрцгерцогом и его довольно мрачной свитой. Король снял шапку и порадовался, что принял меры предосторожности, надев капюшон с шапкой поверх, чтобы ее можно было снять, оставив уши закрытыми, ибо ледяной ветер пробирал насквозь, а в эти дни его мучили многие ревматические боли.

— Здесь