За секунду до: как мозг конструирует будущее, которое становится настоящим - Дэниел Йон

контролируется законами физики и в которой у всего происходящего есть некая физическая причина, как можно говорить, что хоть кто-то контролирует свои действия? Если мой палец нажимает на курок, я могу сказать, что «я» выстрелил из пистолета. Но я с таким же успехом могу заявить, что движение моего пальца вызвано электрохимической активностью в мозге, которая, в свою очередь, вызвана физико-химическими реакциями в моей голове, случившимися миллисекунды, минуты, часы, дни, годы назад.

А все физические события в моем мозге — это, в свою очередь, следствия физических процессов, происходивших задолго до моего рождения. У меня бы вообще не было мозга, если бы один сперматозоид когда-то в нужный момент не попал в яйцеклетку. В теории мы можем проследить абсолютно всю цепочку физических событий, которая заканчивается определенным действием, вплоть до Большого взрыва. Если вся материя во Вселенной следует детерминистским законам, физический акт нажатия моего пальца на курок был предопределен в момент зарождения времени. В каком же смысле можно говорить, что выстрел был моим выбором?

Философы и ученые до сих пор бьются над этим вопросом (спойлер: четкого ответа так никто и не дал). Но сочинения Криса предлагают очень интересную точку зрения на проблему. По его мнению, идея свободы воли — необходимый ингредиент нормального функционирования человеческих обществ безотносительно того, существует ли настоящая свобода воли в метафизическом смысле[60]. Общество раздает похвалы за добродетельные действия и наказания за порочные, даже если, строго говоря, свобода воли — это иллюзия и ни святой, ни грешник на самом деле свое поведение по-настоящему не контролируют. Однажды, может быть, родится умный философ, которому удастся раз и навсегда доказать, что свободы воли не существует, но даже если он это сделает, с этой иллюзией человеческое общество ни за что расстаться не захочет.

В самом широком смысле я считал, будто новаторская идея Криса состоит в том, что люди приобретают веру в свои «причинно-следственные» силы, усваивая то, что говорит им общество. Но Крис скромно ответил, что эта идея намного старше. Ее зарождение можно отследить по меньшей мере до трудов древнегреческого философа Эпикура. Он утверждал, что мы наследуем чувство ответственности из культуры, в которой обитаем[61]. Дети посредством наград и наказаний от старших учатся понимать, что другие ждут от них умения контролировать свои действия. Этим ожиданием «контроля по умолчанию» пропитаны и все истории, что мы рассказываем друг другу о том, кто и за что несет ответственность. Например, отговорка «Я же не нарочно!» может сработать, только если ваш собеседник считает, что большая часть ваших действий все же находится под вашим сознательным контролем (вы выполняете их «нарочно»).

Я лишь следую приказам

Но теории действий и результатов, причин и следствий, которые мы усваиваем от общества, могут иметь куда больше нюансов, чем простые императивы «будьте ответственны». Бывают и моменты, когда общественные и культурные силы заставляют нас чувствовать, что мы в меньшей степени контролируем свои действия — например, когда выполняем чужие приказы.

Отчасти послушание — штука простая. Когда вы «решаете» заплатить налоги или пристегнуться, сев в машину, вы преклоняетесь перед диктатом государства, а не принимаете решение сами. Похожая, но чуть менее очевидная ситуация возникает, когда вы остаетесь допоздна в офисе по приказу руководителя или соглашаетесь встретиться с властным родственником в неудобное время и в неудобном месте — тогда вы тоже не свободны в своем выборе. Вы просто следуете приказам людей, которые имеют над вами какую-то власть.

Впрочем, психологи, изучающие послушание, обычно интересуются куда более мрачными вещами. Например, немалая часть серьезных размышлений о психологии послушания и власти была вдохновлена ужасами Холокоста.

В 1961 году весь мир следил за судом над Адольфом Эйхманом[62]. Тот был нацистом, одним из главных архитекторов Холокоста. После падения Третьего рейха он бежал в Аргентину, но был пойман и увезен в Иерусалим, где предстал перед судом за преступления против еврейского народа.

На суде Эйхман выдвинул печально знаменитый аргумент в свою защиту — что он лишь следовал приказам. Он пытался изобразить «ординарца», бессловесный инструмент режима. Его объяснения мотивов и оправдания своих действий не сочились ненавистью или жестокостью: он был просто человеком, который подчинялся указаниям своих начальников и законам своей страны. Философ Ханна Арендт, освещавшая процесс для газеты The New Yorker, назвала это «банальностью зла». Пожалуй, не стоит удивляться, что линия защиты, избранная Эйхманом, судей не убедила. Его признали виновным и повесили.

Однако выдвинутая Арендт идея, что насилие может быть «банальным», продолжила жить своей жизнью. Примерно в одно время с судом над Эйхманом банальная природа человеческой жестокости была в очередной раз подчеркнута американскими психологами, в том числе скандально известными экспериментами Стэнли Милгрэма. В его исследованиях совершенно обычным людям, случайно выбранным на улицах Коннектикута, предлагали бить током незнакомцев[63]. К изумлению самих ученых — и тех, кто затем читал отчеты Милгрэма об экспериментах, — среднестатистические американцы оказались на удивление послушными. Все участники, получив соответствующий приказ, дошли как минимум до напряжения 300 вольт, а более половины дали разряд в 450 вольт (который на круговой шкале машины был подписан как «Опасно: жестокий удар током»)[64].

Работы Милгрэма, проведенные в 1960-х, до сих пор остаются влиятельными, поскольку на первый взгляд кажется, что они показывают нам нечто страшное: как легко заставить обычных во всех смыслах людей причинить боль другим. При этом подобные эксперименты не объясняют, как такие действия становятся возможными и как принуждение влияет на чувства ответственности и контроля.

Идея, к которой я периодически возвращаюсь в этой главе, такова: отслеживание причин и последствий ваших действий — не такой уж простой процесс. Мы переживаем наши действия и оцениваем свою самостоятельность сквозь призму лучшей доступной нам гипотезы. Теории, которая говорит нам, что мы в состоянии контролировать, а чем управляют внешние силы. Если эта идея верна, мы можем лишиться чувства ответственности за действия, которые нам приказывают совершить, — именно поскольку считаем, что мы сами уже не их причина.

Эксперименты Милгрэма проводились в смутную эпоху, еще до того, как психологические исследования стали проходить предварительную тщательную проверку комитетов по этике. Но в последнее время ученые, вдохновленные примером Милгрэма, объединили его методы с инструментами современной нейробиологии, чтобы разобраться, что происходит в нашем мозге, когда мы считаем, будто всего лишь следуем приказам.

Одни из самых интригующих работ по данному вопросу принадлежат когнитивному нейробиологу Эмили Каспар. В одной из версий ее эксперимента два не знакомых друг с другом добровольца (настоящих) заходят в психологическую лабораторию, и им случайно назначают