Отроверт. Дар непринадлежности - Рами Камински

разговоры, в которых люди делились сокровенным и доверяли мне свои мысли, а не поверхностные светские беседы и браваду. Как это часто бывает у подростков, я притворялся и подстраивался под тот образ, который от меня ждали. Я выучил имена футболистов, ходил на вечеринки, одевался как все крутые парни, отрастил длинные волосы. Когда разговоры в компании становились хоть чуточку спорными – будь то политика, кто в классе самая симпатичная девочка или впечатления от нового блокбастера, – я всегда дожидался, пока группа придет к какому-либо консенсусу, и соглашался с ним, хотя внутри часто думал иначе.

Внешне я ничем не отличался от других детей в школе. Мой дискомфорт оставался сугубо внутренним. Я ни с кем этим не делился. За роль, которую я непрерывно играл на сцене жизни, я заслуживал, пожалуй, «Оскара», но в душе я был опустошен и измучен.

Что-то изменилось, когда мне исполнилось двадцать. Вымученные попытки демонстрировать естественную причастность к обществу сверстников постепенно прекратились. Учеба в медицинском отнимала колоссальные силы, и тратить остатки свободного времени на занятия, которые мне не нравились, стало бессмысленным. Я стремился к искренним разговорам и близкой дружбе один на один, без груза групповой динамики. Мне больше не казалось, что мое право на существование зависит от одобрения коллектива, и я прекратил подстраиваться под мнение большинства. Я решил, что хватит притворяться.

Примерно в это же время я осознал, что искреннее непонимание мотивации групп людей, которое сопровождало меня всю жизнь, сделало меня страстным наблюдателем. Я постоянно пытался расшифровать тактики поведения, вызывавшие недоумение. Не обремененный желанием следовать за стаей, я научился устанавливать глубокие связи с отдельными людьми, а не подчиняться коллективным нормам. Такие правила подавляют подлинную эмпатию и отгораживают нас от тех, кого считают аутсайдерами. Поскольку я всегда дистанцировался от коллектива, я видел его участников как индивидуальных личностей с уникальными эмоциональными реакциями, моделями поведения и чертами характера. С тех пор я понял: молча, но неустанно ставя под сомнение групповой консенсус, я научился мыслить нестандартно и стал смотреть на проблемы по-новому и видеть то, что для других оставалось либо незаметным, либо неважным. Кроме того, безразличие к большинству популярных увлечений, трендов и хобби дало мне возможность полностью и с предельной сосредоточенностью погрузиться в учебу и собственные интересы.

Иными словами, именно эта черта моей личности – чувство непричастности, которое вводило меня в заблуждение в детстве, – стала основой моей успешной и воодушевляющей карьеры в психиатрии. Я не был ни гадким утенком, ни лебедем. Я оказался какой-то совсем иной птицей. Я прошел болезненные испытания пубертата, и передо мной открылась потрясающая перспектива: вместо того чтобы лететь за стаей, я мог прокладывать собственный путь.

Чем больше я изучал эти личностные особенности – в себе, в похожих людях, встречавшихся мне, в пациентах, чье чувство отчужденности не укладывалось ни в один диагноз, – тем яснее вырисовывался устойчивый набор характеристик, объединяющий нас всех. Записывая свои наблюдения, я стал искать слово, способное обозначить таких людей, в том числе и меня.

Большинству из нас знакома юнговская концепция экстраверта («тот, кто смотрит вовне») и интроверта («тот, кто смотрит внутрь»). Эти понятия давно заняли достойное место в языке популярной психологии. Но такие, как я, смотрят не внутрь и не вовне. Наша направленность почти никогда не совпадает с общей. Так мне пришел в голову термин «отроверт». В испанском языке «отро», этимологически восходящее к латыни, означает «другой», а «верт» – направление. Таким образом, отроверт – это тот, кто смотрит в другом направлении.

Наше общество делает акцент на преимуществах жизни в сообществе и чувстве причастности к нему. Это понятно, особенно сейчас, когда люди переживают одиночество, отчуждение и разобщенность с миром острее, чем когда-либо.

О пользе социальных связей для здоровья, в том числе психического, известно доподлинно. Однако связи не тождественны истинной причастности, хотя общество часто ставит между ними знак равенства. Когда мы чувствуем себя частью чего-то, это означает единение с группой, будь то круг друзей, коллег или сообщество, связанное некой идентичностью – расой, этносом, сексуальной ориентацией и так далее. Безусловно, для подлинного ощущения принадлежности требуется определенная степень общности с другими членами группы. Но, чтобы чувствовать связь с конкретными людьми в ее составе, вовсе не обязательно быть частью коллектива. В конце концов, если бы близость зависела только от общей идентичности, мы не могли бы по-настоящему сближаться с теми, кто находится вне таких рамок.

В современном мире трайбализм, то есть стремление к племенному обособлению, своеобразный эволюционный общинный рефлекс, якобы заложенный природой, не усиливает чувство безопасности, не смягчает отчуждение и не добавляет удовлетворенности жизнью. Достаточно посмотреть на поляризацию политики, чтобы убедиться: происходит в точности обратное. В мире, где так ценятся конформизм и принадлежность, отровертность воспринимается как проблема. Отровертов часто призывают плыть по течению или быть командными игроками, то есть подавлять свою склонность к обособленности ради вписывания в социальный пазл. Хотя отроверты могут быть вполне коммуникабельны в индивидуальном общении, окружающие недоумевают, почему они избегают групповых активностей или отказываются участвовать в мероприятиях, где приходится взаимодействовать сразу со многими.

Если ты соответствуешь норме, тебя оставят в покое. Именно поэтому многие отроверты так стараются вписаться в общество. Но попытки мимикрии и имитация групповой сплоченности бесполезны для них самих. По своей природе они люди не племенного типа, и потому не способны по-настоящему чувствовать себя частью коллектива, даже если их принимают и поощряют. Больше того, они и не стремятся к этому.

Здесь кроется одно из главных преимуществ отровертности: осознав и приняв свою природу, человек освобождается от социального давления, связанного с членством в группе. Отсутствие тесной привязанности к сообществу означает, что самооценка и чувство собственного достоинства не нуждаются в одобрении извне. Ты не обязан разделять коллективные взгляды и мнения, а также жертвовать личными потребностями ради блага группы. Ты можешь наслаждаться близостью и взаимопониманием в отношениях один на один, не подчиняясь мифическому общественному договору, который требует ставить интересы коллектива выше собственных. Ты учишься различать внутренние и навязанные извне истины. И самое главное, твой единственный приемлемый способ существовать – это самостоятельное мышление.

Именно о таком подходе к реальности идет речь в книге. Я предпринял попытку описать ту невероятную свободу и удовлетворение, которые дает жизнь за пределами социальной паутины. Также в книге подчеркивается огромная общественная ценность отровертного взгляда на мир. Если традиционная мудрость обеспечивает стабильность, то революционные идеи необходимы для прогресса, поэтому мы должны научиться принимать их, а не отвергать. По словам Фрейда, остается фактом, что «великие достижения мысли, значимые открытия