Привязанность, сепарация и психоанализ: избранные работы - Джон Боулби

чаще ему говорят, что он ведет себя как маленький и плохо. В результате такого давления он, скорее всего, примет эти стандарты; плач, требования, злость из-за того, что они не удовлетворены, обвинения будут расцениваться им как необоснованное, ребяческое и плохое поведение. Поэтому, когда он переносит серьезную утрату, вместо того чтобы выражать чувства, которыми переполнен каждый скорбящий человек, он склонен подавлять их. Более того, его родственники, продукты той же семейной культуры, скорее всего, будут разделять тот же критический взгляд на эмоции и их выражение. Поэтому именно тот человек, который больше всего нуждается в понимании и поощрении, с наименьшей вероятностью их получит.

Яркой иллюстрацией этого процесса интернализации упрекающего контроля можно назвать случай Патрика, трехлетнего мальчика из Хэмпстедских яслей, описанный выше. Ему дали наставление быть хорошим мальчиком и не плакать — иначе мама его не навестит. Весьма вероятно, что это было типично для ее отношения к его проявлениям дистресса. Поэтому неудивительно, что он старался подавить все свои чувства и вместо того, чтобы выразить их, выработал ритуал, становившийся все более оторванным от эмоционального контекста, в котором он возник.

Избегание скорби — один из важных патологических вариантов горя, но мы полагаем, что не единственный. Есть много взрослых, понесших утрату и ищущих помощи у психиатров, которые не обнаруживают явных признаков того торможения эмоций, которое было описано выше. Напротив, как задокументировано в публикации Паркса[188], эти люди демонстрируют все признаки горевания в тяжелой и затяжной форме. Проблема здесь не в том, почему пациентка не может выразить горе, а в том, почему она (а это, как правило, женщина) не может оправиться от него. Возможно, конечно, что даже в этих случаях есть какой-то пока нераспознанный компонент горя, который подавляется; но есть три характеристики, которые, по-видимому, отличают эти реакции хронического горя и могут предполагать альтернативное объяснение.

Во-первых, привязанность пациентки к умершему супругу обычно оказывается чрезвычайно сильной, причем самоуважение и ролевая идентичность выжившего во многом зависят от постоянного присутствия супруга. Такие пациенты, скорее всего, сообщат, что испытывали сильный дистресс даже во время коротких временных разлук в прошлом. Во-вторых, у пациентки нет близких отношений с другим членом семьи, на которого она могла бы перенести некоторые узы, связывавшие ее с мужем. Ее интенсивные отношения с ним, похоже, были настолько исключительными, что даже оставшиеся члены семьи отдалились, так что после утраты выжившая не нашла ни человека, ни интересов, которые отвлекли бы ее от горя. Наконец, брачные отношения, скорее всего, были амбивалентными, возможно, потому, что мужа возмущала собственническая позиция жены. Во всяком случае, выжившая обычно находит какой-то повод для упреков в свой адрес и бичует себя за то, что не смогла быть лучшей женой, или за то, что позволила мужу умереть. Горевание таких людей часто, кажется, содержит элемент самонаказания, как будто вечная скорбь стала священным долгом перед умершим, а может, и возмездием.

Лечение таких пациентов, вероятно, окажется трудным, поскольку они часто как будто наслаждаются возможностью повторить еще раз болезненную драму своей утраты. Хотя нет общего согласия относительно ценности психотерапии для них, многое можно сделать, чтобы помочь восстановить их приверженность миру. Семья, местное духовенство или служба поддержки организации вроде Cruse или Samaritans[189] могут быть мобилизованы, чтобы действовать как посредник; а поминальная служба, отпуск с друзьями или даже ремонт дома могут стать поворотным моментом, rite de passage (обрядом перехода), из роли плакальщицы к новой роли вдовы.

В этом свете тяжелая утрата становится семейной проблемой. Следовательно, нам нужно знать, какие изменения происходят в динамической структуре семьи, когда умирает ее ведущий член. Соответствующая информация поступает из исследования молодых бостонских вдов и вдовцов[190]. Помимо эмоциональных неурядиц, самая неотложная проблема — это проблема ролей. Кто, например, возьмет на себя роли умершего мужа? Некоторые из них, такие как ведение домашних дел, обычно переходят к пережившей утрату вдове. Другие остаются незаполненными: так, многие вдовы спят с подушкой или валиком. Молодая вдова обычно пытается воспринимать умершего мужа как постоянного помощника в принятии решений и делать его желания и предпочтения основой своего поведения. Когда необходимо принять решения, выходящие за рамки компетенции этого «внутреннего судьи», она чаще всего обращается к деверю как к человеку, наиболее близкому мужу по культуре и по крови. А вдовец склонен рассматривать свояченицу как наиболее полезного члена семьи его супруги и искать ее помощи в принятии решений по поводу детей и домашних дел.

Однако со временем эти роли стираются, и далее часто следует постепенный распад расширенной семьи. Вдова или вдовец больше не рассматривают семью супруга как источник поддержки и развивают большую степень самостоятельности, несмотря на одиночество и внутрисемейное напряжение. Друзья и дети становятся важным источником подтверждения значимости, по мере того как вдова или вдовец вырабатывают более стойкую позицию и снова начинают взаимодействовать с миром.

Способность вдовы или вдовца справляться с новыми ролями и обязанностями явно зависит частично от личности и предыдущего опыта, а частично — от требований, предъявляемых семейным окружением, и поддержки, которую можно найти в нем. Дети могут быть бременем или благословением, как и родственники супруга; а женщине без опыта работы вне дома предстоит преодолеть множество препятствий. Неудивительно, что многим вдовам не удается найти удовлетворяющий их образ жизни. Когда через 13 месяцев после утраты их спросили, как они себя чувствуют, 74% молодых бостонских вдов согласились с тем, что «от этого никогда не оправишься».

Исследование, иллюстрирующее роль друзей и родственников во влиянии на исход утраты, было проведено Мэддисоном и Уокером[191]. Они изучили две группы вдов, по двадцать испытуемых в каждой, которые согласились на интервью; группы были подобраны, насколько это возможно, по обычным социологическим переменным. Одна группа была отобрана потому, что по истечении двенадцати месяцев все они, судя по их медицинским картам, достигли довольно благоприятного исхода; другая — поскольку их медицинские карты предполагали, что исход не был благоприятным. Интервью подтвердили, что записи о состоянии здоровья — на самом деле хороший показатель того, как человек справляется с эмоциональными проблемами утраты.

В ходе длительных полуструктурированных интервью интервьюер выяснял, кто был доступен женщине в первые три месяца ее вдовства, и в отношении каждого человека — считала ли она его полезным, бесполезным или нейтральным. Кроме того, вопросы были направлены на то, чтобы выяснить, было ли вдове легко или сложно выражать свои чувства с каждым упомянутым человеком, поощряли ли они ее задерживаться мыслями на прошлом, стремились ли направить ее внимание на проблемы настоящего и