Ненормальные - Мишель Фуко

и психиатр говорят следующее. когда Генриетта корнье сказала после содеянного: «Это заслуживает смерти», – о чем это свидетельствовало? Да, это свидетельствовало о том, что ее моральное сознание – то, что она, так сказать, вообще моральный субъект, – оставалось неприкосновенным. Она совершенно ясно осознавала законную характеристику и самое достоинство своего поступка. как моральная личность, она оставалась прежней, и поэтому ее поступок не может быть вменен ей как моральной личности – или, другими словами, как юридическому субъекту, то есть как субъекту, которому можно вменять преступные деяния. Таким же образом, взяв знаменитые слова «вы могли бы стать свидетелем», защитники и Марк, хотя главным образом защитники, основываясь на различных показаниях г-жи Белон, матери девочки, указали на то, что в действительности г-жа Белон не слышала, как Генриетта корнье сказала: «Идите отсюда, вы могли бы стать свидетелем». Она слышала, как та сказала: «Идите отсюда, вы станете свидетелем». А если Генриетта корнье сказала именно «вы станете свидетелем», это, конечно же, не значит: «Идите отсюда, ведь я не хочу, чтобы случившемуся были свидетели»; это значит: «Идите отсюда, вызовите полицию и сообщите, что совершено ужасное преступление»  16 . Отсутствие этого «бы» в словах обвиняемой становится доказательством того, что ее моральное сознание было совершенно безукоризненным. Одни усматривают в словах «вы могли бы стать свидетелем» признак циничного здравомыслия, а другие видят в словах «вы станете свидетелем» признак того, что моральное сознание сохранилось, осталось в некотором смысле ненарушенным в результате преступления.

Таким образом, в анализе защитников и в заключении Марка мы имеем следующее: болезненное состояние, безукоризненное моральное сознание, не нарушенное ничем поле моральности, своего рода этическую трезвость. Но в таком случае, как только Марк и защитники представляют эту трезвость как фундаментальный элемент невиновности и невменяемости деяния Генриетты корнье, им, как вы понимаете, приходится как-то преобразовать механизм безосновательного поступка, переистолковать понятие безосновательного поступка. Ведь этот безосновательный, то есть бессмысленный, поступок должен иметь некие ресурсы, позволяющие переступить барьеры, воздвигаемые безукоризненным моральным сознанием Генриетты корнье. И вот мы имеем дело уже не с бессмысленным поступком, а скорее с поступком, бессмысленным на определенном уровне, тогда как на другом уровне в этом же поступке, посредством которого были поколеблены, преодолены, а значит, и просто отброшены все моральные барьеры, следует усмотреть некую энергию, внутренне присущую его абсурдности, некую динамику, которую он несет в себе и которая движет им. Следует признать наличие внутренне присущей ему силы. Другими словами, анализ защитников и анализ Марка подразумевают, что если обсуждаемый поступок действительно уклоняется от механики интересов, то уклоняется он от нее постольку, поскольку движим особой динамикой, способной опрокинуть всю эту механику. И когда защита берется за знаменитую фразу Генриетты корнье «Я знаю, что это заслуживает смерти», суть проблемы выясняется окончательно. Ведь если Генриетта корнье, только что совершив свой поступок, смогла сказать: «Я знаю, что это заслуживает смерти», то разве это не свидетельствует о том, что ее, равно как и всякого индивида, заинтересованность в жизни оказалась недостаточно сильной, чтобы поставить заслон этой потребности убивать, этому влечению к убийству, этой внутренней динамике, что толкнула ее на убийство? Всё, на чем держалась экономия уголовной системы, оказывается поколеблено и едва ли не подорвано этой динамикой, ибо в фундаментальных принципах уголовного права, от Беккариа до Уголовного кодекса 1810 года, было заложено: если понадобится выбирать между смертью некоего индивида и своей собственной смертью, всякий предпочтет отказаться от смерти врага, лишь бы сохранить свою жизнь. Но, имея дело с человеком, который решает убить другого, не являющегося даже его врагом, ясно сознавая, что тем самым он подвергает смертельной опасности самого себя, разве мы не сталкиваемся с некой совершенно особой динамикой, которую беккарианская механика, идеологическая, кондильяковская механика интересов XVIII века постичь не в силах? Мы вступаем тем самым в совершенно новое поле. Фундаментальные принципы, которыми диктовалось отправление карательной власти, попадают под шквальный огонь вопросов и возражений, оказываются обезоружены, оспорены, подточены, подорваны существованием этой глубоко парадоксальной динамики безосновательного поступка, отметающего коренные интересы всякого индивида.

Так в защитительной речи адвоката Фурнье и в экспертизе Марка открывается если еще не понятийное поле, то, во всяком случае, целая новая область, пусть пока и расплывчатая. Марк, медик, употребляет в своем заключении такие выражения, как «непреодолимый зов», «непреодолимое пристрастие», «почти непреодолимое влечение», «властная склонность, происхождение которой нам неведомо», или говорит, что Генриетту корнье непреодолимо влечет к «кровавым деяниям». Такова его характеристика происшедшего. как же далеко позади осталась та механика интересов, что служила каркасом уголовной системы. Фурнье, адвокат, говорит о «странном воздействии на Генриетту корнье, о котором она сама сожалеет», об «энергии некой необузданной страсти», о «необычайной движущей силе, неподвластной регулярным законам человеческой организации»; он говорит о «твердой, непоколебимой уверенности, которая, не останавливаясь, идет до конца», о «поработившем все силы Генриетты корнье воздействии, которое властно руководит всеми без исключения мономанами»  17 . Думаю, вам понятно, что все эти обозначения, вся эта серия наименований, терминов, определений и т. д., призванных обозначить динамику непреодолимого, вертится вокруг одного феномена, прямо названного в тексте, – вокруг инстинкта. Фурнье говорит о «варварском инстинкте», Марк говорит об «инстинктивном поступке» и об «инстинктивном влечении». Инстинкт упоминается в экспертном заключении, инстинкт упоминается в защитительной речи, но, я бы сказал, упоминается непродуманно. Еще не продуманно – иначе и быть не может, иначе и быть не могло, ибо в общепринятом психиатрическом дискурсе того времени нет ничего, что позволило бы дать наименование этому совершенно новому предмету. Поскольку безумие было фундаментально связано с заблуждением, иллюзией, бредом, с ложным представлением и неповиновением правде, а именно так было в начале XIX века, в этом дискурсе еще не находилось места инстинкту как необузданному динамическому элементу. Он мог быть упомянут, однако он не был выстроен и продуман как понятие. Вот почему Фурнье и Марк, едва заикнувшись об инстинкте, едва его обозначив, неизменно стремятся укоренить его, переопределить его, в известном смысле растворить его в презумпции бреда, поскольку бред в это время, то есть в 1826 году, всё еще является конститутивным признаком безумия или, во всяком случае, главным его атрибутом. Марк прямо говорит об этом в связи с только что упомянутым им инстинктом, самостоятельную и слепую динамику которого он подметил в действиях Генриетты корнье. Он называет его «актом бреда», что совершенно бессмысленно, так как речь идет либо об акте, который продиктован бредом, – но это не тот случай (нельзя сказать, какой бред имеет место у Генриетты корнье), – либо об акте настолько абсурдном, что он