Чувство дома. Как мы ищем свое место - Даниэль Шрайбер

жизнь подчеркивала, что она дворянка – и все ей верили вопреки отсутствию доказательств. Она родилась в ноябре 1880 года в мире, который больше не существует, даже название его кануло в Лету. Ее родители, Готлиб и Юстина фон Штриблинг, держали конюшню под Луцком. Рожище, церковный приход, зарегистрировавший ее рождение и крещение, сейчас находится на западе Украины. В 1880 году этот регион еще назывался Волынью – из коллективной памяти европейцев это название уже практически стерлось. За сто лет до рождения Вильгельмины Волынь вместе с соседней Галицией была центром Речи Посполитой. После ее раздела в 1795 году Галиция была присоединена к Австрийской короне, а Волынь оказалась на задворках Российской империи. Несмотря на смену власти, повседневная жизнь в регионе мало изменилась вплоть до начала XX века. Поля, леса, озера и болота оставались практически неосвоенными, дороги редко пересекали и по сей день удивительно красивый ландшафт, а проложить рельсы никто и не помышлял. Жители в основном занимались сельским хозяйством на арендованной или купленной за небольшие деньги земле. В хорошие годы их жизнь представляется трудной, но в определенном смысле прекрасной, а в годы неурожайные царил голод, и, как отмечали в путевых заметках различные пасторы, хлеб пекли только по праздникам.

Если почитать описания Волыни XIX века, в первую очередь возникает образ многонациональной и многоконфессиональной идиллии. С 1855 по 1881 год российское правительство при Александре II агитировало в соседних странах за иммиграцию крестьян, лесников и сельскохозяйственных рабочих, обещая переселенцам дешевую землю, свободу вероисповедания, культурную независимость и освобождение от военной службы. В эпоху, когда Европа вследствие наполеоновских войн каждый десяток лет словно заново перестраивалась в военном отношении и когда зачастую самовольный передел границ постоянно изолировал новые группы населения, предложение казалось заманчивым. В этом регионе бок о бок жили поляки, украинцы, чехи, русские, татары и белорусы. Волынь оказалась колыбелью хасидизма и убежищем для меннонитов, преследуемых в Западной Европе. Помимо православных христиан и иудеев, помимо католиков, баптистов и татар-мусульман, здесь также росло число последователей лютеранской церкви. 5 % населения составляли немцы, осевшие в так называемых поселениях. Вероятно, в начале второй половины XIX века здесь поселились и предки моей прабабушки.

Вильгельмина фон Штриблинг дожила до 89 лет. Ей трижды приходилось бежать. Дольше всего она искала место, где сможет в безопасности жить с семьей и работать. Чувство дома было для нее редкой роскошью. До последних лет жизни, которые она провела в деревушке в бранденбургском Шорфхайде, она оставалась беженкой и ощущала себя чужой. Она выросла на краю континента, в эпоху, ушедшую навсегда. Однако если верить историям, которые в нашей семье рассказывает стремительно сужающийся круг знавших ее людей, Волынь ее юности и ранней взрослой жизни была для нее своего рода домом. С течением времени эти истории все больше насыщались фантазиями и окрашивались тонами магического реализма. Несмотря на трагизм, они всегда несут в себе сильное чувство принадлежности. К примеру, история о том, как в юности два брата увезли ее в деревню за несколько километров, чтобы она могла избежать нежеланного брака и выйти замуж за моего прадеда. Как она прятала его в выгребной яме, когда приходили сначала казаки, а потом коммунисты, чтобы заставить его воевать в своих рядах. Как ее родители, когда их изгнали в начале Первой мировой войны, собрали оставшиеся пожитки на телегу и отправились к Черному морю, чтобы броситься в его воды. Они не видели смысла начинать все заново и не хотели, чтобы то, что у них осталось, попало в чужие руки. Даже в историях о десятилетиях, которые моя прабабка – с перерывом всего в несколько лет – провела в бегах, ее происхождение играло большую, если не решающую, роль. Как даже в конце жизни она требовала, чтобы ее последняя оставшаяся в живых дочь, моя бабушка, обращалась к ней на «вы». Как она с большим обаянием и с не меньшей строгостью до самого конца распоряжалась судьбами семьи, с годами болезненно сокращавшейся. С какой яростью, сметающей все на пути, она, всегда выживавшая, боролась с надвигающейся смертью. Как она, нередко с безудержным высокомерием, отстаивала собственное достоинство – в эпоху, которая уже давно ей в нем отказывала.

В то же время эти истории, со всей их скрытой и не очень скрытой мифологизацией, уводят от фактов гораздо более печальной жизни. Ведь о сути жизни прабабушки и ее семьи, о самом важном, умалчивалось. Это молчание было вполне обыкновенным, оно встречается в большинстве семей, чья судьба была отмечена войной, бегством и изгнанием. Возможно, молчание из стыда, из соображений приличия и самообладания, в любом случае – молчание перед лицом бессловесности. Но, возможно, это молчание было также выражением более или менее бессознательной идеи о том, что произошедшее можно лишить силы или даже в определенном смысле обратить вспять, если не говорить о нем. Возможно, это было выражением «магического мышления», как описала такую реакцию на глубокое горе американская эссеистка Джоан Дидион, – мышления, которое стремится изменить реальность задним числом. Долгое время никто в моей семье не мог точно сказать, откуда родом Вильгельмина фон Штриблинг и где прошли ее детство и юность. И по сей день этапы ее бегства трудно отследить. С годами молчание превратилось в забвение.

Документы нашего скромного семейного архива охватывают почти сотню лет. Бумаги, написанные с трудом читаемым шрифтом Зюттерлина, оказываются бланками свидетельств о рождении и смерти времен Веймарской республики. От выдержек из нацистского семейного реестра, отпечатанных старонемецким шрифтом и помеченных имперским орлом и свастикой, веет коллективной одержимостью порядком. Сумятица послевоенного периода, отраженная в рукописных бумагах, превращается в документы ГДР, такие же упорядоченные, как нацистские, и не отличающиеся от них по тону, но с более дружеским лицом современных литер, отдаленно напоминающих датский дизайн. Написание фамилии моей прабабки и названий места ее происхождения значительно разнятся. Из Штриблинга возникает Штриплинг, из Штриплинга – Штрипплинг, встречается и Штрифлинг. Она, несомненно, говорившая на двух или даже трех языках, что в Волыни было обычным делом, не умела читать и не могла проверить, что очередной чиновник неправильно записал или переписал с других документов.

Среди прочего наш маленький архив хранит написанное кириллицей и немного потрепанное свидетельство об увольнении из русской армии: с 1896 по 1900 год мой прадед Якоб Егер служил артиллеристом в полку на Черном море. Рукописное свидетельство о рождении доказывает, что его дочь, моя бабушка Марта Егер, родилась в марте 1906 года, все еще на Волыни, в селе Пустомыты. Марта была