Парижский роман - Рут Райшл

плащом и ярко-красной фуражкой. Он был таким лихим! Увидев, что он входит в кафе, я бросил велосипед и пошел за ним. Кокто подсел к другу – невысокому крепышу, – и они заказали устриц. Покончив с первой порцией, они помахали руками, и тут же появилось следующее блюдо. Я был в восторге. Я сел за столик за ними, заказал café crème и стал подслушивать, надеясь, что меня не заметят.

– О чем же они говорили?

– Об искусстве. И о жизни. С ними был еще один человек. Он посмотрел на крепыша и сказал: «Когда я в первый раз увидел твоих „Авиньонских девиц“, мне показалось, что кто-то, глотнув керосина, плюется огнем».

– Так это и был Пикассо?

Стелла подумала, довольно нервно, что за все время в Париже это самый долгий ее разговор. Но какой может быть вред от разговоров? К тому же слышать родную речь приятно, а ей в последнее время было очень одиноко.

– Да. И он ответил: «Современный мир лишен смысла. Так почему в моих картинах должен быть смысл?» – Мужчина устремил взгляд куда-то в глубину зала, как будто видел там, за дальним столом художников. – Никогда прежде я не слышал, чтобы люди так разговаривали, их беседа захватила меня, я забыл, что хотел сидеть тихо, и громко захохотал.

Стелла взялась за следующую устрицу. Сосед следил за ее рукой, смотрел, как она откидывает голову. Когда и этот моллюск проскользнул в горло, Стелла вздрогнула от удовольствия. Устрицы, подумала она, где же вы были всю мою жизнь?

– Они меня заметили, поманили к своему столику, – продолжал он, – дали бокал вина, угостили устрицами. Я почувствовал, что стал мужчиной.

Стелла отпила вина.

– А в школу вы продолжали ходить?

Он рассмеялся.

– Редко. Та война разбудила во мне жажду свободы. Отец ушел на фронт, а матери и без того хватало забот, чтобы еще обо мне тревожиться. Слуги разбежались, и ей пришлось учиться самой готовить и убираться. Все свое время она тратила, пытаясь добыть пропитание, чтобы мы не умерли от голода. На меня никто не обращал внимания, и вы представить себе не можете, как здорово это было – до войны кто-нибудь постоянно указывал мне, что я должен делать, как разговаривать, куда идти и как думать.

Незаметно для себя Стелла увлеклась разговором и даже подвинулась к соседу ближе, пытаясь понять, почему рассказ кажется ей таким захватывающим. Дело в платье, подумала она сначала. Потом ее осенило: он описывал переживания, противоположные ее собственным. Может, дети всегда тянутся к тому, чего не имеют? Свободы, о которой он мечтал, у нее всегда было с избытком, но Стелла тяготилась ею. Сталкиваясь с полным безразличием Селии, она сама изобретала правила, разрабатывала жесткий распорядок дня – все ради того, чтобы чувствовать себя в безопасности.

– Полагаю, – говорил между тем ее собеседник, – что, не будь я подростком, впервые вкусившим свободы, война показалась бы мне ужасным временем. Было очень холодно, а у нас не было угля. Мы натягивали на себя всю одежду и так ходили, пытаясь согреться… – Он оборвал себя и всплеснул руками. – Но зачем я вам этим надоедаю? Зачем красивой молодой женщине слушать про холодную зиму 1916 года? Позвольте мне, в качестве извинения за свою скучную болтовню, угостить вас бокалом вина! – Он замахал поднятой рукой (Стелле вспомнился Пикассо и устрицы), и рядом материализовался официант с запотевшим от холода бокалом шабли.

– Мне совсем не было скучно.

Не так ли, пришло ей в голову, живут другие люди? А им, интересно, эта неожиданная встреча показалась бы такой же волнующей, как ей? Весь этот день был необыкновенным, и Стелла поймала себя на том, что нетерпеливо ждет, что случится дальше. Незнакомое ощущение.

Мужчина покачал головой.

– Теперь ваша очередь. Откуда вы?

Внезапно ей пришло в голову, что его беглый английский слишком хорош для француза, да и акцент определенно британский.

– Как вышло, что вы так хорошо говорите по-английски? – резко спросила она.

Он засмеялся.

– Матушка была англичанкой. Она настаивала, чтобы дома мы говорили по-английски. А летние каникулы мы проводили в имении деда и бабушки, в Эссексе.

Склонный к логическим построениям ум Стеллы дорисовал картину. Он из богатой семьи – все эти сбежавшие слуги, мать, не умевшая ни готовить, ни убираться, имение в английской сельской местности. Она представила себе солидный дом на одном из богатых бульваров, обставленный тяжеловесной мебелью. Стулья на львиных ножках. Лампы Тиффани. Тяжелые шторы на высоких окнах. Стены увешаны семейными портретами…

– Так что же? – прервал он ее размышления. – Откуда вы?

– Из Нью-Йорка.

– Чем занимаетесь?

– Я редактор в маленьком книжном издательстве.

– И что же привело вас в Париж?

– Я и сама до конца не понимаю.

– О, это мне очень нравится.

Он издевается? Стелла всмотрелась в его лицо, убедилась, что он не смеется, и снова доверилась платью.

– Это затея моей матери. Она умерла несколько месяцев назад и оставила мне немного денег и распоряжение, чтобы я отправилась в Париж и все их потратила. Не возвращайся, сказала она, пока все не истратишь. Я не знаю, почему она это сделала. И пытаюсь это понять.

– Как романтично! – Очередным властным взмахом руки мужчина снова подозвал официанта.

– Не нужно больше вина! – запротестовала Стелла. – Я опьянею.

– Чепуха! Это превосходное шабли, оно почти не пьянит. – Подлетел официант; пока он наливал Стелле вина, ее сосед продолжил: – В весенний день в Les Deux Magots было бы ошибкой позволить нашим бокалам опустеть. Особенно когда на вас такое красивое платье. Могу ли я поинтересоваться, где вы его приобрели?

– Правда, оно чудесное? – Стелла приподняла легкую, как пена, юбку до уровня стола. – В первый же мой день в Париже я наткнулась на очень странный магазин, и хозяйка буквально заставила меня его примерить.

– И вы его купили!

Стелла покачала головой.

– На это ушли бы все мои деньги! Но сегодня я вернулась туда, чтобы еще раз его надеть. Носить его так приятно, а та женщина пообещала, что завтра я смогу его вернуть. Это самое большое безумство в моей жизни. Я сама не понимаю, что на меня нашло.

– Возможно, вы сделали это, чтобы порадовать свою матушку? – предположил он небрежно, как будто они были старыми друзьями.

– Причина точно не в этом, – отрезала Стелла. – Могу вас заверить.

Однако она с удивлением поняла, что отчасти он прав. В глубине души она все еще надеялась на одобрение Селии. Как бы ее обрадовала эта покупка!

– Понимаю… – По его тону можно было заключить, что он только что узнал что-то важное.

Стелле стало неуютно, она не хотела, чтобы Селия испортила этот день.

– Это невероятное платье, – добавил он. – Сен-Лоран для дома Диор,