Парижский роман - Рут Райшл

– Я не хожу в кино, – призналась Стелла и попыталась понять, что отразилось на его лице.

– И телевизор, как я понимаю, тоже не смотрите?

– У меня его нет. Мне кажется, это пустая трата времени.

– Она не ест. Она не тратит времени. Она избегает обычных удовольствий. – Француз печально покачал головой. – Вы хоть иногда позволяете себе какие-то развлечения?

– Какое отношение умершая актриса имеет к моему платью? – У Стеллы возникло странное чувство, что это платье что-то значило для шефа и старик специально перебил его, когда он собирался об этом рассказать.

Сложив на груди руки, Жюль невесело улыбнулся.

– Женщин Антуан любит почти так же сильно, как еду. Но ему нравится, чтобы женщина выглядела… как женщина, – он снова улыбнулся, на этот раз слегка смущенно, – это Франция. А он старомоден. Сейчас, видите ли, время простой одежды. – Он кивнул на женщину за соседним столиком, в потертых синих джинсах, твидовом пиджаке и сапогах (Стелла подумала, что оставила в магазине практически такой же набор). – По-моему, это прекрасно, что современные женщины носят то, что хотят, но раньше, приходя пообедать в «Дружке Луи», люди одевались нарядно, и Антуан скучает по тем временам.

Она чувствовала, что Жюль чего-то недоговаривает, и молча указала на его вельветовые брюки и выцветший свитер.

В ответ он рассмеялся.

– О, я не в счет. Я ведь не женщина, и мы очень давние друзья.

– Сколько лет?

Он задумался.

– Я хожу сюда всю жизнь. Мой отец обнаружил это бистро, когда Антуан впервые открыл его двери. Это было сразу после войны – в 1923-м, может быть? Вкус курятины произвел на папу такое впечатление, что он упросил нашего повара проследить за Антуаном и выяснить, где тот берет кур. Coucou de Rennes – редкая старая порода, уже тогда она исчезала.

– И повар выследил?

Жюль покачал головой.

– Наш повар так оскорбился, что пригрозил уволиться. Мама была в ярости, она никак не могла забыть военные годы, когда у нас не было слуг.

Обернувшись, он поднял руку.

К ним подбежал официант с серебряным ведерком.

– Мы охладили для вас Krug урожая шестьдесят шестого года. – Поставив ведро на столик, официант, как фокусник, извлекающий кролика, достал матовую бутылку и налил вина.

Жюль, сделав осторожный глоток, удовлетворенно кивнул.

Стелла взяла бокал, вдохнула чуть дрожжевой аромат. Отпила чуть-чуть и помедлила, ощущая, как на языке расцветает вкус.

– Персики!

Вкус оказался полной неожиданностью.

В глазах Жюля заплясали огоньки, и ей показалось – редкое для нее ощущение, – что ему и правда приятно ее общество. Не слишком ли? Вздрогнув, она попыталась думать о чем-нибудь другом. Внезапно в окне позади Жюля появилось очень юное лицо, перепачканное грязью, но весело смеющееся. Лицо немного повисело в окне, а затем исчезло. Появилось другое. Потом третье. Трое мальчишек подпрыгивали, пытаясь заглянуть внутрь. Жюль обернулся, увидел мальчиков и засмеялся.

– Сорванцы! – радостно сказал он, и Стеллу немного отпустило – он, должно быть, хороший отец, подумала она.

Краем глаза она заметила, что метрдотель идет к двери с полной тарелкой тонко нарезанной золотистой жареной картошки. После этого головы больше не появлялись, и Стелла представила, как мальчишки, ликуя и обжигая пальцы, таскают с блюда горячие ломтики.

Поймав ее взгляд, метрдотель картинно воздел руки.

– Сегодня они дети, завтра – клиенты, n’est ce pas?[22] – Он, казалось, был смущен тем, что его поймали на этом маленьком проявлении щедрости. – Прошу вас, не говорите шефу.

– Конечно, не скажем. – Жюль приложил правую руку к сердцу. Но стоило метродотелю отойти, как он наклонился к Стелле. – Это как раз Антуан не может устоять перед детьми, – шепнул он, – и любому мальчишке в Париже это известно.

– Ему нравились ваши дети?

Стелла не могла поверить, что задала такой вопрос. Она всегда была сдержанной, замкнутой, а от того, как Селия пронырливо выуживала сведения самого интимного свойства у людей, которых едва знала, ее передергивало.

– Люди обожают говорить о себе, – всегда утверждала Селия.

– Но это не твое дело, – отвечала она.

– Ошибаешься, как раз мое. – Селия была уверена в себе.

Что ж, именно так она зарабатывала на жизнь.

Жюль проигнорировал ее вопрос – к ним неторопливо приближался официант, осторожно балансируя с четырьмя белыми фаянсовыми тарелками в руках. На одной высилась горка поджаренного хлеба, на другой – прямоугольный кусок масла. На двух других красовались толстые розовые ломти, окантованные жирком персикового цвета. Поставив тарелки на стол, официант обратился к Жюлю.

– Сотерн? – нервно прошептал он и украдкой огляделся по сторонам, как будто речь шла о чем-то запрещенном.

Жюль кивнул.

– Вы знаете, шеф не одобряет.

– Шеф неправ.

Стелла чувствовала, что они обсуждают эту тему далеко не в первый раз. Она посмотрела, как Жюль отрезает уголок фуа-гра и кладет в рот, и повторила его действия. Мягкий, нежный паштет наполнил рот. Как шоколадный крем, подумала она. Но с каждой секундой вкус становился богаче… круглее… громче. Это было похоже на музыку: ноты звучали в голове еще долго после того, как мелодия стихла.

Ее спутник, не скрываясь, разглядывал ее.

– Вы чудесно едите – самозабвенно, с такой самоотдачей. Я даже позволил бы себе сказать, с ликованием.

Ликование? Слово было ей абсолютно чуждо, особенно в связи с едой. Стелла смутилась, отпила вина и стала прислушиваться к тому, как меняется вкус. На ум снова пришли музыкальные образы. Сладкое вино было похоже на трель флейты, и неожиданно фуа-гра, поначалу больше похожее на сдобу, чем на мясо, показалось более грубым и каким-то основательным.

– Антуан предпочитает к фуа-гра красное вино. Уверяет, что сотерн выбирают одни снобы. Вероятно, он прав, но что делать, сладкое вино мне здесь нравится больше.

– Это настоящий подарок, – вырвалось у Стеллы прежде, чем она успела подумать.

Жюль улыбнулся, из уголков его глаз разбежались морщинки.

– Как жаль, что вы потратили впустую все свои парижские обеды! Кажется, вы искренне цените еду. Что вы едите дома?

– Еда меня никогда не интересовала. Честно говоря, я никогда не обращала на нее внимания. – При мысли о званых ужинах Селии ей захотелось резко отодвинуть тарелку. – В детстве все твердили, что моя мать настоящий кулинар, но я терпеть не могла ее готовку. – Вообще-то все было очень просто: она отвергала все, что нравилось Селии. – Вот я и решила, что у меня отсутствует вкус к изысканным блюдам.

– Вы никогда не задумывались о том, что это они могли ошибаться?