Пари на брак - Оливия Хейл

Но пульсирующая внутри меня вина не позволяет этого.

Есть только одно, что может это заглушить — это боль. Наказание себя за грехи прошлого. Поэтому я вместо этого направляюсь к машине, с учащенным пульсом и едким привкусом вины на языке.

ГЛАВА 64

Пейдж

Когда Раф исчез наверху, я делаю единственное, что приходит в голову, чтобы заглушить тревогу, грозящую поглотить меня целиком.

Я принимаюсь за работу.

Я так устала от всего этого. Устала быть обязанной моему дяде, моим адвокатам, даже Рафу. Я знаю, что он разбирается с ситуацией. Знаю, что он способен на это. Но Бен — мой дядя.

Журналистка задала мне очень простой вопрос. Простой и пугающий. Что подумали бы мои родители о том, что я сделала?

Я сажусь и пишу длинный ответ на ее вопрос. Каждый разоблачающий, каждый страшный маленький штрих. Как Бен жил в тени моих родителей, и их смерть развязала ему руки для любых излишеств. Как я пыталась вечно сдерживать его. Как у меня разбито сердце от того, что он никогда не позволил мне работать с ним.

Я не отправляю это. Но ощущение — словно гора с плеч, когда все изложено так ясно.

Своими действиями Бен отпустил меня на свободу. Во мне не осталось ни капли верности ему. Даже самой крошечной.

И я не хочу, чтобы кто-либо диктовал, что мне делать в будущем. С кем я должна быть, как мне притворяться. С меня довольно такой жизни. Я больше не буду притворяться перед журналистами.

Раф не выходит из своего кабинета.

В итоге я звоню и Эмбер, и Норе, и с ними действительно здорово поговорить. Я звоню и Эми, моей лучшей подруге из родного города, и слышать ее знакомый голос — как бальзам на душу. Даже мама Рафа пишет мне со словами поддержки и отправляет фото вида на океан. Сообщение странно составлено, и лишь наполовину касается меня, но я очень благодарна за поддержку.

Никому из них я не говорю о своем настоящем страхе.

Что из-за моей ошибки Раф стал хуже обо мне думать.

В конце концов я ложусь в постель, лежу без сна на нашей общей территории и жду, когда он придет. Стыд ярким пламенем горит внутри меня. Я все еще не извинилась за то, что не вышла из того почтового ящика. Из-за меня все это вообще стало сегодня проблемой.

Но он не приходит.

Я ворочаюсь и смотрю на время. Когда час ночи уже позади, я встаю, чтобы поискать его. Гостевые спальни пусты. Он не спит ни в одной из них.

Тогда я смотрю в окно и вижу, что одной из машин нет. Все внутри меня обрывается.

Он уехал. Я опускаюсь на ступеньки лестницы, и горячие слезы начинают катиться по моим щекам. Давно я не плакала вне приступа паники. Но сейчас я плачу, думая обо всем этом.

Мой провал. Моя ошибка. Мой дядя.

И Раф. Его нежные руки, его слова восхищения и то, как сильно я стала в них нуждаться. Ростки чувств между нами, которые я боялась назвать по имени. Я не хочу, чтобы это исчезло.

И я плачу и за него тоже, потому что он, кажется, чувствует такую вину, а я не знаю, как помочь ему с этим. «Я не заслужил того, чтобы выжить» — сказал он мне, и, возможно, теперь я понимаю это глубже.

Он держит себя в ежовых рукавицах, потому что быть кем-то, кроме безупречного, кажется ему опасным. И он наказывает себя за любые провалы.

Он сражается не потому, что это весело.

Он сражается, потому что считает, что заслуживает боли.

Я сижу там, пока слезы не высохнут. Сижу и жду, в тишине и темноте этой виллы, которую успела полюбить, пока на подъездной дорожке не вспыхивают фары.

Передняя дверь открывается.

Его лицо наполовину освещено бра, все в резких линиях и жестких углах. На губе — ссадина. Раньше он никогда не возвращался таким.

Раф бросает свою сумку на мраморный пол и откидывается на закрытую входную дверь, его взгляд сразу находит меня. Словно он знал, что я буду ждать.

— Ты снова дрался? — спрашиваю я.

— Мне нужно было это, — просто отвечает он.

— Я просила тебя не делать этого, — мой голос слегка дрожит, и интересно, видит ли он следы высохших слез на моем лице. Сердце будто рвут из груди.

— Я знаю, что просила. Но я был осторожен. Никто не видел.

— Не поэтому я просила тебя остановиться. Не из-за… пиара.

Под его глазами темные круги, волосы цвета чернил.

— Тогда зачем?

— Ты знаешь почему. Мне не нравится, когда ты причиняешь себе боль. Сегодняшняя ночь… это из-за случившегося? Из-за моего дяди? Потому что мне жаль. Я не сказала тебе раньше, но мне так жаль, — я вжимаю ладони в край потертой деревянной ступеньки, на которой сижу, будто она может удержать меня. — Я знаю, что опозорила тебя. Тебе важна твоя репутация, а ты был таким… холодным ко всему этому.

— Пейдж, о чем ты говоришь?

— Ты был сосредоточен на том, чтобы все исправить. Это была явно огромная проблема, и тебе нужно было решить ее немедленно.

— Ради тебя, — говорит он. — Ради тебя.

— Я знаю, это моя вина. Что не вышла из того почтового ящика, и теперь все знают, весь мир знает…

— Нет, — он опирается рукой о стену. — Не надо, Пейдж. Перестань извиняться передо мной. Пожалуйста.

Я начинаю подниматься.

— С тобой все в порядке?

— Да. Все в порядке.

— Нет, не в порядке. Поднимайся наверх.

Он снова качает головой, всего один раз.

— Я в порядке. Просто сегодня было… интенсивнее, чем обычно.

Я нахожу его руку и тяну его вверх по лестнице. Он медленно следует за мной. Страх борется внутри меня с множеством других противоречивых эмоций. Он действительно ранен?

Я провожу его в ванную, и он садится на край ванны. На нем только черная футболка и брюки.

— Я в порядке, — повторяет он, но его взгляд прикован ко мне, будто он не может насмотреться. Будто не в силах отвести глаза. В них — тень страдания.

— Сними футболку, — тихо говорю я. Он колеблется, но затем снимает ее, чтобы я могла осмотреть другие следы на нем. На предплечье еще кровь. Не много. Просто полосы, будто он несколько раз