Последняя из рода. Скованные судьбой - Виктория Богачева

И она увидела мужа.

И не сразу узнала. Сперва она мазнула по Мамору равнодушным взглядом, как по незнакомцу — одному из многих самураев, что повстречались ей на пути. Затем вернулась к нему, присмотрелась повнимательнее, и глаза дрогнули, когда пришло осознание. Талила вскрикнула — тихо, тонко, потому что на большее уже не хватало сил. И побежала.

В грудь мужа она врезалась, впечаталась щекой и обняла его так крепко, как не обнимала никогда. Руки Мамору взметнулись прижать ее, погладить по макушке, стиснуть плечи.

— Ты жив, ты жив, — шептала она, словно это было величайшим чудом.

Это. А не она сама.

Мамору скользил ладонями по ее лицу. Хмурясь, замечал ссадины и царапины — такая малость по сравнению с тем, что творилось вокруг, но ему не было дела. Каждый синяк его жены стоил дюжины сожжённых дворцов.

Только вот сжег их совсем не он…

Талила смеялась и плакала, зажмурившись. Она улыбалась, нежась в его руках, не замечая ни пепла, ни дыма, ни запаха гари. Ничего не замечая. И Мамору обнимал его, и сердце болело, потому что еще никогда жена не казалась ему настолько хрупкой. Он видел на ней следы, оставленные пребыванием во дворце, пребыванием рядом с Императором, и жалел, что не может убить его сам. Он многое отдал бы за то, чтобы воскресить его. И убить еще раз.

— Мамору, — позвала Талила, когда первые эмоции стихли, и к ней вернулась способность связно говорить.

— Прости меня.

Он опередил все, что она хотела сказать. Склонился к ней и заглянул в лицо, продолжая удерживать его в своих ладонях.

Никогда прежде он не извинялся. Она просила прощения — когда нарушила его приказ, когда осмелилась пойти против его слова.

Но не Мамору.

— Прости меня. Я должен был тебя беречь.

Талила растерянно моргнула. Когда она шла, чтобы обменять себя на мужа, она думала, что извиняться придется ей — если они оба выживут. Но, кажется, Мамору считал иначе.

Она хотела ответить, очень сильно хотела ответить что-то связное и разумное, но почему-то всхлипнула. Затем еще и еще, а потом слезы хлынули по щекам, и она перестала видеть что-либо вокруг себя.

— Я… его… убила… — все же смогла прорыдать она пропахшей гарью и потом куртке Мамору.

И услышала его тихий смех, прямо над своей макушкой.

— Я догадался.

Талиле хотелось, чтобы время остановилось. Хотелось вечно стоять в кольцо его крепких, сильных рук. Но вскоре ее начало трясти мелкой, противной дрожью — напряжение, копившееся внутри, требовало выхода. Мамору сжал ее крепче, стащил с себя куртку и набросил ей на плечи, плотно запахнув на груди.

Талила вскинула голову, пытаясь сфокусировать взгляд на муже. Перед глазами все плыло, и язык заплетался. Но она все же сделала глубокий вдох и пробормотала, прежде чем провалилась в черную дыру.

— Ты станешь отцом.

***

Когда она открыла глаза, то сразу же осознала, где находится, и что произошло. Пробыть в сладком беспамятстве ей не позволило ее же собственное сознание.

Талила пришла в себя в помещении. Кажется, даже в доме, ведь она лежала на мягком футоне, вокруг были татами, и она видела задвинутые седзи, когда скосила глаза. Небогатая, но добротная комната.

Сил подняться не было, ее не слушались ни руки, ни ноги. Все тело было ватным, словно принадлежало какой-то другой женщине. Талила смогла лишь повернуть голову и увидела, что в самом углу сидела незнакомая девчонка. Сидела и смотрела на нее со страхом.

— Где я? — прохрипела Талила, мучаясь от жажды.

Девчонка задушено пискнула и выскочила прочь.

Ей ничего не оставалось, кроме как уставиться в потолок над головой. Она помнила, как упала на руки Мамору. Сказала ему, что он станет отцом. И лишилась сознания — в тот самый миг!..

Ледяной пот прошиб Талилу, и она поспешно накрыла ладонями живот. И вновь едва не разрыдалась от облегчения, когда почувствовала знакомую выпуклость. Он начал расти совсем недавно. Да и то, расти — слишком громкое слово. Стал чуть менее плоским.

Кажется, она пролежала целую вечность в одиночестве и успела передумать множество неприятных мыслей, когда седзи, наконец, вновь раздвинулись, и в комнату вошел ее муж. В свежей, чистой одежде, без грязных разводов на лице. Из-под высокого воротника кимоно виднелась светлая ткань — кусочек повязки.

Наверное, прошел день, а может, и два. Сколько же она пролежала в беспамятстве?

Талила попыталась приподняться на локтях, чтобы не валяться растекшейся лужей перед мужем, но он опередил ее, строго мотнув головой. Подошел и опустился на татами рядом с ней.

Что-то изменилось в его лице. Что-то неуловимое. В том, как он смотрел на нее, появилось нечто новое, и, кажется, Талила догадывалась, что послужило причиной.

— Пить… — выдохнула она кое-как и облизала сухим языком пересохшие губы.

Брови Мамору взметнулись вверх. Он резко обернулся к дверям и бросил.

— Принесите воды!

Затем сердито и недовольно покачал головой. Но когда повернулся к ней, его взгляд смягчился. Ладонью он ласково провел по ее покрытому испариной лбу и отвел от лица прилипшие тонкие прядки.

Кувшин с водой принес незнакомый Талиле самурай. Смотрел тот на нее с диким ужасом — не хуже девчонки, которая сбежала из комнаты, стоило ей очнуться.

Мамору бережно приподнял ее, придержав за плечи, и помог ей напиться. Он ничего не говорил все это время, и Талила с изумлением поняла, что боится. Боится, потому что она уже просила прощения за то, что нарушила его приказ.

Но ведь она еще и обманула его, умолчав о ребенке.

— Лекарь сказал, ты могла умереть, — тихо, сдавленно произнес Мамору, словно ему грудь сковало обручем. — Вы могли, — добавил он еще тише.

И это сказало ей все.

— Ты проспала неделю, Талила.

Неудивительно, что она чувствовала себя такой слабой и с трудом могла пошевелить рукой. Даже приподняться на локтях у нее не вышло.

Затрепетав ресницами, Талила посмотрела на мужа. Момент слабости прошел, и его лицо вновь стало привычно суровым и замкнутым. И даже мягкость ушла из взгляда.

Сменившись на стылую боль.

— Ты… сердишься?.. — решилась спросить она.

Мамору усмехнулся. Помедлив, покачал головой.

— Нет.

— Это хорошо… — выдохнула она и откинулась на футоне.

— Ты не должна была этого делать, — сказал он жестко. — Не должна была рисковать двумя жизнями ради моей одной.

— А ты бы что сделал? — спросила Талила и обожгла его сердитым взглядом. — На моем месте? Оставил бы меня в плену? Позволил бы