Феромон - Кейтлин Морган Стунич

раза, когда я его видела, на нем была одна и та же военная форма, та ткань, сотканная из звезд. Сегодня утром он щеголяет в застегнутом на все пуговицы ярко-красном кителе, черных брюках, заправленных в белые сапоги, и белых перчатках. Он выглядит блестящим и красивым, словно вырядился для особого случая.

Я не смотрю ему в глаза.

Именно тогда у меня начинаются серьезные проблемы.

И подумать только, я чувствовала себя плохо из-за того, что хотела сбежать с Абраксасом, пока этот парень медленно умирал от голода.

Он появляется передо мной и хватает меня за подбородок пальцами, поднимая мой взгляд к своему. Я сопротивляюсь, но тяга есть, и когда я не могу ее контролировать, она берет верх. Наши взгляды встречаются, и все мое тело превращается в сверхновую. Это правильный космический термин? Я ничего не знаю о космических терминах!

Я дрожу, пока он держит мой подбородок и смотрит в мою чертову душу.

Феромоны, их можно винить за мои твердые соски, за то, как я сжимаю бедра, за придыхание, которое шепотом срывается с моих приоткрытых губ. Но это другие чувства? Это… это чувство, что наши различия не имеют значения, что вид, к которому мы родились, менее важен, чем наша связь друг с другом, от которой я не могу избавиться. Я встречала тебя раньше. Тысячу раз раньше. Миллион.

Я отдергиваю лицо и бью его по руке, чтобы убрать его пальцы в перчатках с моего подбородка.

Я отказываюсь признавать, что проснулась с рукой, прижатой к стене, и это странное красное кружево покрывало мою кожу, удерживая меня там. Гадость. Когда я оторвала ладонь, я порвала некоторые из них, и кровь потекла по стене, только чтобы впитаться еще большим количеством пульсирующих нитей.

— Хочешь вина? — спрашиваю я, игнорируя его и эффект, который он на меня оказывает. — Как насчет печенья?

— У нас должен быть цивилизованный разговор, — говорит он мне, стоя слишком близко для незнакомца.

Я хочу ударить его по яйцам, но опять же, есть ли у этих парней-мотыльков вообще яйца? Что-то подсказывает мне, что да, да, есть. С этой химией между нами, этим притяжением, нет никаких шансов, что мы не… совместимы.

— Что нецивилизованного в том, чтобы предложить тебе угощение?

Я поднимаю бутылку вина к губам, а затем отставляю ее в сторону. Рюрик наблюдает за мной, его темные глаза сузились в подозрении. Полагаю, я должна находить их жуткими, сплошной черный цвет, в два раза больше, чем должны быть. Вместо этого они — кроличья нора, в которую я продолжаю падать, не желая того.

— С вином что-то не так? — спрашивает он меня, и странное напряжение входит в комнату.

Я замираю там, где сижу на столе, желая, чтобы я была менее смелой и надела больше одежды. Его взгляд возвращается к моему лицу, но я смотрю на его грудь вместо этого, на тот красный мех у основания его горла. Я хочу потрогать его. Он мягкий? Я почти даю себе пощечину, чтобы выбить эту мысль. С каждой секундой, что проходит здесь, я чувствую, что изменяю Абраксасу.

Я никогда не чувствовала себя более низким человеком, существом в целом.

Рюрик тянется и берет бутылку, изучая этикетку, прежде чем поднести ее к собственному рту и сделать огромный глоток. Я ошеломлена, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Я не знала, что инопланетные мотыльки пьют вино. Это странное зрелище, его красивый рот вокруг горлышка бутылки, его крылья трепещут в волнении, его антенны, как массивные рога в море его белых волос.

Я борюсь с желанием поставить стол между нами. Я могу справиться с этим чистой силой воли. Я не примитивное животное без контроля над своими инстинктами и желаниями. Это буквально то, что должно отличать людей от животных, не так ли? Ты справишься, Ив.

Принц кривится, отводя бутылку в сторону и морща губу в отвращении.

— Я понимаю, что эта жидкость является стимулятором для людей, но она имеет вкус испорченного фрукта.

— Это и есть испорченный фрукт, — объясняю я, и мне требуется некоторое усилие, чтобы не засмеяться.

Я откусываю печенье и обнаруживаю, что оно со вкусом фисташки. Я впечатлена. Аврил сказала, что принц из кожи вон вылезет, чтобы дать мне все, что я захочу, и, полагаю, в некоторых аспектах это правда. Все, что я хочу съесть. Все, что я хочу носить. Но не того, кого я хочу видеть. Не того, кого я хочу любить. Не свободу передвижения или выбора.

— Ты можешь это пить?

— Я могу потреблять любую еду и питье, которые потребляет моя пара, — объясняет он, ставя бутылку на стол.

Я отказываюсь анализировать это утверждение, но шутка все равно вырывается. Юмор — это то, как я справляюсь с дерьмовыми ситуациями. Всегда так было. Всегда так будет.

— Тогда на твоем месте я бы не стала есть целую пиццу, дюжину острых крылышек и полдюжины бутылок пива. На следующее утро? Изжога. Весь день. От рассвета до заката.

— Ты уклоняешься от темы, — говорит он, и я замечаю, что его рот действительно движется в соответствии со словами, выходящими из него.

Это… странно. Я клянусь, что когда я встретила его раньше, этого не было. Как с Абраксасом, как с Хитом, я могла видеть, как их рты издают их родные звуки, и только в переводчике я слышала английский. Контакты синхроничности, помнишь? Как я могла забыть тайную операцию на глазах, которую мне сделали, пока я была без сознания. Выражение лица — кирпичом.

— Уклоняюсь? — Я фыркаю и хватаю кувшин с водой со стола, наливая себе стакан. Я выпиваю его, как будто это выпивка, а затем наливаю еще. — Ты меня не знаешь.

— Не знаю, но хотел бы.

Это заставляет меня рассмеяться по-настоящему. Это горький звук. Ничего не могу с собой поделать.

— У тебя определенно забавный способ показать это, — говорю я ему, пристально глядя на его подбородок. Я пытаюсь сохранить свое внимание нейтральным, глядя на скучную часть его тела. Не работает. Черт побери этот рот. У него рот капризной поп-звезды. Как это вообще честно? Какая-то часть меня чувствует, что он самое красивое существо, которое я когда-либо видела — за исключением Абраксаса. — Прижимать меня к полу моего собственного логова, похищать меня голой, запирать меня.

— Ты не заперта. У тебя есть свобода идти куда угодно на этом корабле. — В его словах есть рык, какой-то низкий, скрежещущий звук разочарования, который определенно не человеческий. — Ты даже не пыталась.

— Я могу идти куда