Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

которая может быть только его дочерью. Бьянка ДеЛука ошеломительно красива тем особым образом, который рождается как от генетики, так и от дорогостоящего ухода: гладкие тёмные волосы, идеальный макияж и дизайнерская одежда, которая, вероятно, стоит больше, чем годовая зарплата среднестатистического жителя Нью-Йорка. У неё глаза Маттео, и сейчас они полны лютой ненависти.

— Добро пожаловать домой, — говорит Маттео, открывая дверцу автомобиля и протягивая руку.

Игнорирую жест, самостоятельно выходя из машины.

— Это не мой дом.

— Теперь да. — Голос мужчины слегка смягчается, и что-то в его тоне вызывает волну тепла в животе. Ненавижу реакцию тела на него, ненавижу, что даже сейчас, зная, что происходит, не могу не откликаться на его присутствие. — Джонни выходил на связь?

— Он наблюдал за студией.

Что-то опасное вспыхивает в глазах Маттео. Он поворачивается к одному из своих людей, отдавая быстрые приказы на итальянском. Речь срывается с его губ, как шёлк по стали, и я заставляю себя отвернуться, чтобы не пялиться, как сжимается его челюсть от контролируемого гнева.

Когда он снова смотрит на меня, выражение лица нечитаемо.

— Мы заберём твои вещи из квартиры завтра. А пока Мария проводит тебя в комнату, — Он делает паузу, и сердце спотыкается. — В нашу комнату.

— Я хотела бы остановиться в гостевой, — быстро говорю я, щёки заливает жар.

— Исключено. — Тон мужчины не терпит возражений. — Демонстрация имеет значение, особенно сейчас. Другие семьи будут высматривать любой признак слабости.

— Не дай Бог тебе показаться слабым, — вмешивается Бьянка, её голос сочится презрением. — Уверена, Белла всё знает про показушность. Не так ли, будущая мачеха?

— Бьянка. — Предупреждение Маттео недвусмысленно.

— Что? Я просто приветствую новую маму. Может, мне звать тебя Мама Белла? — Улыбка Бьянки остра, как бритва, раня до костей. Она — всё, чем я не являюсь: отшлифованная, идеальная, рождённая для этого мира власти и насилия. Мать будет от неё в восторге. — Хотя, возможно, тебе не стоит слишком расслабляться. Жёны папы имеют привычку попадать в... несчастные случаи.

Подождите, что? Это что ещё значит?

— Хватит! — Рёв Маттео отдаётся эхом от мраморных ступеней. — Бьянка, иди к себе. Сейчас же.

Девушка вскидывает тёмные волосы и уходит внутрь, оставляя меня с огромным количеством вопросов. Жёны? Несчастные случаи?

Что сделал Маттео ДеЛука, чтобы заслужить такую ненависть дочери?

— Изабелла. — Маттео привлекает моё внимание. — Нам нужно поговорить.

Смотря на мужчину — который станет мужем меньше чем через сорок восемь часов, — я чувствую холод, совсем не от осеннего воздуха. В его глазах таятся тайны, более мрачные, чем я себе представляла; обещания, которые я не уверена, что хочу знать.

— Да, — тихо говорю я. — Полагаю, действительно нужно.

Ветер колышет розы, смешивая сладкий аромат с одеколоном Маттео. Позади нас с характерным звуком предзнаменования закрываются железные ворота. Обратного пути нет. Прежняя жизнь, как и отец, мертва. Всё, что остаётся — это выяснить, какой женщиной я стану в этой новой жизни, и переживу ли я эту трансформацию.

Глава 6. Маттео

Наблюдаю, как Изабелла осматривает кабинет глазами художника, её взгляд задерживается на деталях, которые большинство людей упускает. Предзакатное солнце, льющееся сквозь пуленепробиваемые окна, ловит свет в её волосах, превращая обычный коричневый цвет в полированную медь. Она движется словно во сне по тщательно подобранному пространству: панели из тёмного ореха и книги в кожаных переплётах; она ничего не трогает, но видит всё.

Когда она останавливается перед Рембрандтом над камином, что-то сжимается в груди. «Буря на Галилейском море»… Я приобрёл её не совсем законно, хотя это, безусловно, оригинал. Картина была украдена из Музея Изабеллы Стюарт Гарднер десятилетия назад и потребовались знатно напречься, чтобы её выследить.

Но это стоило каждой копейки, только чтобы увидеть, как её глаза загораются, как пальцы подёргиваются, словно она хочет прикоснуться к холсту.

— Это прекрасно, — выдыхает она, и на мгновение я забываю, что она дочь Джованни, забываю, что ей едва исполнилось двадцать два, забываю всё, кроме того, как свет ласкает её лицо. — То, как он уловил свет, прорывающийся сквозь грозовые облака...

Я делаю мысленную пометку: поручить Антонио узнать любимых художников девушки. Я наполню этот дом шедеврами, если это поможет облегчить её адаптацию, поможет сделать эту клетку более похожей на дом.

На ней всё ещё джинсы в краске и свободный свитер, который постоянно сползает с одного плеча, открывая маленькую татуировку, о существовании которой я не знал раньше. Это изящный эскиз — похоже, роза ветров с кистью художника вместо стрелки. Желание провести по ней языком настолько сильно, что приходится сжимать кулаки. Она совершенно не к месту среди старинной роскоши, но каким-то образом принадлежит этому месту больше, чем любая из лощёных светских дам, которые пытались занять его.

Боже, они пытались. После Софии, казалось, каждая семья с дочерью на выданье внезапно нуждалась в «совете». Они приезжали в дизайнерских платьях и дорогих украшениях, эти тщательно созданные куклы с отработанными улыбками и расчётливыми уловками. Некоторые действовали тонко, некоторые очевидно, но все были великолепны. Я отсылал их, проявляя разную степень вежливости, в зависимости от того, насколько настойчивыми они были.

Но Изабелла... она другая. Живая в том смысле, в каком они никогда не были, с краской под ногтями и искусством, горящим в глазах. Она не пытается изображать кого-то, она просто такая, как она есть и это делает её опаснее всех светских охотниц вместе взятых.

— Выпьем? — предлагаю я, двигаясь к барной тележке, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. Поцеловать её татуировку, например.

— Я не... — Она останавливает себя, расправляя изящные плечи. — Вообще-то, да. Можно покрепче.

Наливаю по два пальца виски для каждого из нас, замечая, как её руки слегка дрожат, когда она берёт хрустальный стакан. Она выбирает кожаное кресло, самое дальнее от стола, сворачиваясь в нём, словно пытаясь стать меньше. На скуле девушки пятно краски — на этот раз зелёное, — и пальцы чешутся стереть его.

Контроль. Мне нужно сохранять контроль. Но она убивает мои попытки, устроившись в кресле, как дикое существо, случайно забежавшее в помещение. Всё в ней взывает к чему-то первобытному во мне — к чему-то, что хочет заявить права, обладать, пометить. К чему-то, с чем я борюсь с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать и она перестала быть малышкой Джо в моих глазах.

— Она ненавидит меня, — наконец говорит она, глядя в напиток. Хрусталь ловит свет, бросая янтарные тени на шею девушки. Я заставляю себя