Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

он по дворам тайком ходил, бабам на ухо шептал, что Афанасий старый грех утаил и проклятие на весь Красный Дол накликал.

Трофим злобно, с бешеной яростью зыркнул на неё из-под нависших бровей, и его рыжая борода затряслась от гнилой обиды:

— Молчи, знахарка порченая! Свои грехи дедовские на честных людей не вешай! Сама воду в лесу от мира прятала, в Чертовом овраге колдовала, ты за сушь перед воеводой и ответишь!

Марица даже не шелохнулась, пропустив оскорбление мимо ушей. Она спокойно подошла к тяжелому лиственничному столу и поставила перед Трофимом тяжелый деревянный ковш, до самых краев наполненный прозрачной, только что принесенной водой.

— Пей, Трофим, — тихо, нараспев произнесла она, и в её зеленых глазах мелькнул ледяной блеск. — Дорога к ответу перед князем долгая, а ты, поди, со вчерашнего дня от страха горло свое не смачивал. Испий водицы мирской.

Трофим мгновенно замер, словно наткнулся на обнаженный клинок. Он посмотрел на колыхающуюся в ковше прозрачную гладь, и на его бледном лице отразился такой дикий, неподдельный ужас, будто перед ним стояла чаша с ядом. Он попятился, упираясь спиной в грудь державших его стрельцов.

— Не буду... Не хочу я! Сама пей, ведьма! Знаем мы твои притирки лесные, привороты да нашептывания! Воевода, не вели пить!

— Пей, я сказал! — голос Ратибора ударил под низкими сводами избы, как обух топора, заставив вздрогнуть даже Окула у дверей. — Или мне приказать ребятам влить её тебе в глотку силой, через воронку? Ты ведь громче всех кричал у церкви, что вода в овраге черная да навья, что знахарка её испортила. Вот и проверим сейчас, как родниковая правда на вкус честному человеку придется.

Трофим, крупно дрожа всем своим коренастым телом, нехотя протянул руки и взял деревянные края ковша. Зубы его дробно застучали о дерево. Он зажмурился и сделал один-единственный, короткий глоток.

В ту же самую секунду лицо его исказилось в такой страшной, нечеловеческой гримасе, будто он глотнул расплавленного свинца. С диким хрипом Трофим выронил ковш из ослабевших пальцев, и чистая вода темным, широким пятном растеклась по сухим, неструганым доскам пола. Мужик с глухим стуком рухнул на колени, судорожно хватаясь обеими руками за свое горло и заходясь в страшном, надсадном кашле. Лицо его мгновенно налилось багровой кровью, а из глаз хлынули слезы.

— Горькая... — простонал он, буквально давясь словами и хватая ртом душный воздух горницы. — Полынью жжет... потроха... потроха огнем выворачивает! Уйми её, Ратибор Васильевич! Уйми её, ведьма, пощади!

Ратибор, нахмурившись, медленно опустился на лавку, наклонился и, подхватив ладонью несколько капель из опрокинутого ковша, пригубил воду. Лицо воеводы оставалось спокойным.

— Обычная вода. Сладкая. Студеная, — сухо отрезал он, не сводя глаз с корчащегося мужика.

Марица медленно опустилась на корточки перед стонущим Трофимом. Её лицо в полумраке избы казалось бесстрастным лицом судьи.

— Это вода из того самого родника, что мы ночью в овраге открыли, Трофим. Она напиталась кровью воина и чистой силой земли, которая больше не желает терпеть твою ложь. Говори правду перед воеводой, и жжение в груди уйдет. Лги дальше — и эта правда выжжет твои потроха досуха. Рассказывай, что ты сделал со старостой Афанасием?

Трофим затрясся еще сильнее, голова его задергалась, а из угла рта потекла густая белая пена. Под действием «строгой» воды его хитрое сознание полностью помутилось, и дикий страх скорой смерти вытолкнул наружу всё то гнилое, что он годами скрывал за своей рыжей бородой.

— Не хотел я... истинный Бог, не хотел! — завыл он, царапая ногтями шею. — Он увидел... Афанасий увидел, как я в сумерках у Старой гати с литовскими дозорными шпионами сговаривался! Я им лес наш заповедный обещал отдать, что за селом стоит, под вырубку, чтобы они тайный проход к нашей границе имели! Хотел Афанасий меня связать, в город к наместнику в кандалах отправить... Я только толкнул его со злости, а он полетел вниз, об корягу виском и... А бабка Ненила видела со склона, подошла и сказала — «молчи, рыжий, засуха великая теперь на всё спишет, воевода приедет — на знахарку пальцем укажем». Не губи, батюшка-воевода! Жжет! Словно угли раскаленные внутри ворочаются!

В тесной избе воцарилась мертвая, звенящая тишина. Было слышно только, как тяжело дышит у двери старый Окул. Он суеверно, размашисто коснулся своего нательного креста под кафтаном, глядя на корчащегося предателя.

— Слышал, Окул? — Ратибор медленно выпрямился, и его рука твердо легла на эфес сабли. — Пока мы на дальних заставах и границах кровь свою проливали, эта крыса рыжая наш государев лес врагу за бесценок сулила. В колодки его железные, немедля. И Степана-кузнецова сына туда же, за поджог ворот заставы. Пусть посидят в сыром подклете под замком, пока я окончательно не решу, что с ними делать.

Стрельцы подхватили совершенно обмякшего, плачущего Трофима под мышки и грубо поволокли его через порог в прохладные сени. В горнице пятистенка сразу стало просторнее, но тяжелый, липкий дух предательства, казалось, навсегда впитался в вековые бревна этого дома.

Ратибор медленно подошел к узкому окну-бойнице и долго, хмуро смотрел на темную стену тайги, плотно подступающую к самым деревенским огородам.

— Ты знала, что вода так на него подействует? — спросил он, не оборачиваясь к девушке.

— Нет, — Марица тихо покачала головой, поправляя платок. — Я только знала, что земля проснулась, и теперь она будет судить нас всех по делам нашим.

Она медленно повернулась и вышла из душной избы Гордея, чувствуя на себе настороженные, полные суеверного страха взгляды ратных людей на подворье. Вода вернулась в Красный Дол, но Марица слишком хорошо понимала: Трофим со своей трусостью лишь приоткрыл тяжелую завесу. Настоящее, древнее зло, приславшее великую засуху в Залесье, всё еще таилось в непроходимых чащах Мертвой пади, и оно очень не любило, когда его черные планы нарушали.

Глава 13. Пыль и сталь

На подворье избы Гордея было шумно и тесно. Десять коней, стреноженных и недовольно поводящих ушами, жадно щипали сухую, колючую траву, которая еще вчера казалась мертвой. Ратные люди Окула, привыкшие к суровому походному быту, уже успели развести небольшой костер у коновязи, над которым в закопченном котелке закипала вода. Запах дыма мешался с едким ароматом конского пота, дегтя и нагретого на солнце железа.

Марица стояла у коновязи, вглядываясь в лица служилых людей. После душной горницы и тяжелого допроса