Прядильщица туманов - Алиса Ливанова

То было раньше, а теперь за тобой черная тень ходит! Уходите в свой терем, пока Красный Дол окончательно не озлобился! Теперь здесь мой закон, а не твой, воевода!

Ратибор медленно вытащил меч. Сталь запела, обрывая крики.

— Я — закон в этом крае, пока княжий указ не отозван, — чеканя каждое слово, произнес он. — И каждый, кто тронет знахарку, ляжет в эту грязь первым. Трофим, я запомнил твой посох. Смотри, чтобы он не стал твоим надгробием.

Они начали подниматься на холм к терему под проклятия, которые летели им в спины вместе с пылью. Ратибор чувствовал, как за их спинами зреет бунт. Вода вернулась, но Трофим уже посеял в душах людей яд, который опаснее засухи.

Глава 9. Горький хлеб и шепот углей

Терем деда Гордея встретил их гулкой, пыльной пустотой. Заброшенный дом неохотно принимал новых жильцов: в углах колыхалась седая паутина, а воздух был таким застоявшимся, что при каждом вздохе на языке оседал привкус старого дерева и забвения. Ратибор навалился плечом на тяжелую дубовую дверь, задвинул засов и замер, прислушиваясь к затихающему гулу деревни внизу.

Марица, пошатываясь от усталости, прошла к печи. Сил не было, но она знала: если сейчас не затеплить огонь, холод заброшенного дома вытянет из них последние остатки жизни. Она опустилась на колени, разгребая в челе печи сухой мусор и щепки. Пальцы, всё еще хранившие покалывание от недавнего «прядения», плохо слушались, а в кончиках ногтей запеклась черная грязь оврага.

— Садись к столу, воевода, — не оборачиваясь, тихо проговорила она. — Рану надо перевязать по-новому. И поесть... хотя бы того, что я из дома в узле прихватила. В этом тереме только мыши сыты, да и те, поди, от засухи в лес сбежали.

Ратибор молча повиновался. Он стянул через голову тяжелый кафтан, оставшись в одной рубахе, и тяжело опустился на лавку, которая жалобно скрипнула под его весом. На столе перед ним лежал тот самый узел, что Марица принесла: каравай черствого ржаного хлеба, небольшой горшок с кашей, уже успевшей остыть и заветриться, и тряпица с крупной серой солью.

Марица затеплила лучину, воткнув её в кованое кольцо на стене. Дрожащий огонек выхватил из темноты их скудную трапезу. Она разломила хлеб — он был сухим.

— Не обессудь, воевода, — она поставила перед ним горшок с кашей. — Кухня здесь холодная. Зато соль честная, со старым заговором на силу.

Ратибор посмотрел на еду, затем на свои изувеченные пальцы. Его ладонь под грязной повязкой выглядела дурно: края пореза припухли, наливаясь нездоровой багрянцей.

— Я ел сухари, размоченные в дорожной грязи, Марица, — негромко сказал он. — Меня пустотой в закромах не испугать. Меня другое заботит: почему Окул с десятком не пришел? Если его нет — значит, дорога закрыта.

Марица подошла к нему. В руках она держала небольшую дорожную флягу с чистой водой, которую набрала еще у лесного родника, и берестяную коробочку с солью.

— Трофим — человек хитрый, — она начала осторожно поливать водой рану на его руке. — Он знает, что конному отряду через Старую гать не пробиться, если там завалы из бревен положить. А туман от реки сегодня ляжет такой, что и в трех соснах заплутаешь. Не нужно магии, чтобы дорогу закрыть, Ратибор. Достаточно страха и пары топоров.

Она щедро сыпанула соли в чашу с чистой водой, помешивая её костяным ножом.

— Будет жечь, — предупредила она. — Но лучше перетерпеть соль, чем гниль в жилах.

Ратибор вздрогнул, когда соленая вода коснулась открытой раны, но не издал ни звука, лишь пальцы его здоровой руки впились в край стола так, что дерево хрустнуло. Его серые глаза неотрывно следили за движениями её рук. В этой тесной горнице, где единственным живым звуком было потрескивание огня, между ними снова возникло то странное напряжение. Но теперь в нем не было вражды — только горькое осознание, что они одни против целого мира.

Вдруг в ставню негромко постучали. Три коротких удара, тишина, и снова — царапанье по дереву. Ратибор мгновенно перехватил меч, лежавший на скамье.

— Погоди, — Марица прижала ладонь к его плечу. — Это не мужики. Мужики топорами бьют, а не ладошкой.

Она подошла к двери и приникла ухом к щели.

— Это я... Дуняша, — раздался тонкий, срывающийся на шепот голос. — Степанова сестра. Откройте, Христа ради! Я весть принесла!

Ратибор отодвинул засов. В сени юркнула девушка, закутанная в рваный платок. Её глаза на бледном лице казались огромными от испуга. Она прижала к груди узелок, от которого пахло свежим тестом.

— Ой, батюшки... — пролепетала она, глядя на обнаженную сталь в руке Ратибора. — Не губите! Брат мой, Степан, совсем умом тронулся. Трофим его подговорил, меду налил. Говорят, вода в колодце — навья, черная. Мужики факелы вяжут, хотят терем поджечь, как только луна за тучу спрячется. «Выкурим ведьму с её волкодавом» — так Трофим кричал на сходе.

Марица взяла Дуняшу за руки. Пальцы девушки были ледяными.

— Зачем пришла, Дуня? Ведь если Степан узнает — не сносить тебе головы.

— Так матушка моя... — Дуняша всхлипнула. — Она сегодня первый раз за неделю воды испила. Из того колодца, что вы открыли. Глаза открыла, «доченька» прошептала... Сама она испечь не смогла бы, я это... из дежи остатки собрала, пока Степан не видел. Не черная вода, Марица. Чистая она. Я видела. Нельзя вам сгорать. Вот, лепешек возьмите...

Она сунула узелок в руки Марице и, не дожидаясь ответа, выскользнула в ночь. Слышно было только, как зашуршала сухая трава под её легкими шагами.

Ратибор медленно задвинул засов.

— Значит, поджечь решили, — тихо произнес он. — Хотят проверить, как горит княжья власть?

Он посмотрел на Марицу. Она стояла у стола, прижимая теплый сверток с лепешками к груди, и в её глазах плескалась такая бесконечная усталость.

— Мы не будем ждать их с факелами. Нам нужно продержаться до рассвета. Если туман ляжет, я смогу удержать сени.

Марица подняла голову.

— Я могу позвать туман, Ратибор. Сделать его таким густым, что они собственных рук не увидят. Но для этого мне нужно выйти на гульбище, под самое небо.

— Ты сделаешь своё дело, — он подошел и впервые накрыл своей тяжелой ладонью её руку. Его пальцы были горячими, надежными. — А я буду стоять за