Офицер Моего Сердца - Ольга Дашкова

больно. Сейчас больнее, чем в восемнадцать в коридоре. В восемнадцать он сказал тихо, без злости, почти мягко: «не может быть ничего». Это была боль чистая, как порез. Сейчас — рваная. Другая.

Отвернулась. Смотрела на старые качели у забора окрашенные зеленой краской. Потом повернулась обратно. Посмотрела прямо, не отводя взгляда ему в глаза.

— Нет, — сказала тихо, очень тихо, но он услышал, я видела по тому, как чуть изменилось его лицо. — Нет. Я не любила тебя, Гайдаров. Я не могла любить труса.

Развернулась, пошла через двор к задней калитке, мимо яблонь, мимо качелей. Калитка открылась с первого раза, петли смазаны, папа следит за такими вещами. Шла к машине и не оборачивалась.

Отъехала от дачи метров триста, съехала на обочину, заглушила мотор. Положила руки на руль, уткнулась в них лицом и заплакала. Вложив в свой плачь всю душу, которую только что у меня вынули, пропустили через мясорубку и кинули к ногам. Плакала со всхлипами и со вкусом крови на губе и с этим комом в горле, который никуда не делся с тех пор как я увидела его спину у яблони.

Плакала и думала: это обида. Вот чем отличается обида от боли. Боль это когда внутри тихо и пусто, а обида это когда жжет. Когда ты сделала все правильно и тебя все равно ударили, вот за это обидно. По-настоящему обидно, до слез, которых я не позволяла себе двенадцать лет.

Он сказал — жалость. В каждом взгляде, в каждом слове. Но это не жалость, я никогда не жалела его. Жалеют чужих, а он не чужой. Он никогда не был чужим, вот в чем все дело, вот откуда эти слезы на обочине в среду в начале июня.

Совсем не жалость, но объяснить это ему я не смогла, не нашла слов. Подобрала только одно слово — трус. И не знала, правда ли это? Или это была моя обида, которая нашла первое острое слово и бросила его в него, потому что больше нечем было.

За окном машины шумели деревья, где-то далеко лаяла собака. Я сидела на обочине и плакала. Впервые за двенадцать лет по-настоящему.

По нему.

Глава 10 «Трус»

Юля ушла через калитку, даже петли не скрипнули, Потом за забором завелась машина и уехала. А я еще минуты три стоял посреди двора в спортивных штанах, без трости, и смотрел на калитку.

Трус.

Она сказала это тихо, глядя в глаза, и именно поэтому слово попало туда, куда попало. Крик можно отбить. Тихое словно нет. Тихое идет прямо, без предупреждения, и остается.

Я не любила тебя, Гайдаров. Я не могла любить труса.

А я как дурак стоял и смотрел на калитку. Трость осталась у скамейки, пошел к дому без нее, не специально, просто пошел, надо было что-то делать и куда-то идти. И только на третьем шаге понял, что иду без опоры. Надо было вернуться, но я не вернулся.

Ступенька крыльца была одна, но невысокая, я ее знал, каждый день ходил по несколько раз. Нога подвернулась на ровном месте.

Острая боль пришла мгновенно, от колена вверх по бедру и одновременно вниз по голени, и в позвоночник отдало так, что потемнело в глазах на секунду. Схватился за дверной косяк обеими руками, едва устоял, на одной ноге и на злости, которой еще хватало.

Постоял так. Дышал.

Хорошо, все хорошо да, это правильно думал, пока держался за косяк и ждал когда отпустит. Боль снаружи — это правильно, это знакомо. Я умею дышать сквозь нее, считать до десяти, ждать, снаружи я все умею.

Вот та, что внутри, с той болью я так и не научился справляться.

До своей комнаты добрался медленно. Держась за стену коридора, Людмила Сергеевна не видела, была у соседки, слава богу. Не хотел чтобы видела. Она посмотрит и все поймет, у нее такие глаза, материнские, которые видят сквозь.

Добрался, закрыл дверь, доковылял до кровати, лег.

Полежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, я его уже наизусть знаю за эти дни. Нащупал в кармане штанов таблетки, обезболивающие, всегда с собой, это новая привычка, таскать с собой таблетки, даже не знаю, пройдет она или нет. Закинул в рот две, проглотил не запивая.

Врач в госпитале говорил спокойно, они умеют говорить спокойно, это их навык, не жестокость, что колено собирали долго. Что связки, что нерв, что хорошо вообще, что нога есть, бывает хуже, видели хуже. Что о прежней нагрузке можно забыть. Что задания, он сказал «задания» таким голосом, как говорят «покойник» это закончилось.

Я лежал тогда, слушал его и думал, что все правильно. В гонке со смертью, она почти выиграла. Почти. Осталось это колено и этот нерв и эта трость, которую я забыл у скамейки во дворе. Почти выиграла, но не совсем.

Обидно ей, наверное, думал это и не понимал сам, смешно мне или нет.

Трус.

Слово застряло в голове и не уходило. Я его гонял, туда, подальше, в ту часть, где держат вещи, которые не нужны прямо сейчас. Оно не уходило.

Потому что я никогда не произносил его вслух. Даже внутри не произносил. Есть слова которые нельзя говорить, потому что сказать— значит признать. А признать — значит с этим что-то делать. А делать было нельзя. Тогда нельзя, сейчас нельзя, тем более сейчас.

Она невеста.

Успешная, красивая, с работой которую любит и которая ей идет, я видел как она работает, видел ее лицо когда она читает документы, там такая живая сосредоточенность. С красивым кольцом на пальце, с жизнью, которую она заслужила.

Именно такой она и должна быть. Именно так. Без меня.

Что я мог ей дать двенадцать лет назад? Неизвестность? Чтобы она стала женщиной, которая ждет и не знает — ждать еще или уже все. Что могу дать сейчас? Это колено. Этот нерв. Таблетки в кармане спортивных штанов. Ночи когда я просыпаюсь не здесь, не в этой комнате, не в этом году, в совсем другом месте, с запахом горелого и со звуком которого нет, но я его слышу.

Это — не подарок.

Это — то, от чего уходят. И правильно делают.

Закрыл глаза. Давно научился отрешаться от боли. Не уходить в сон, просто отключать верхний слой. Там, на заданиях, когда ждешь и не знаешь, сколько ждать и выйдешь ли вообще, это умение спасало. Лежишь в темноте, боль есть, холод