Хозяин Зимы - Ирена Мадир

чье учение распространено на Техайге. Хоть имя «Морок» и распространено более всего в Кнешествах, причем как бранное слово, и с Первым никак не сопоставляется. Другие же считают Морока собирательным образом войска Первого).

Севара задержалась на первом же абзаце, вытаскивая из памяти все свои познания.

На Техайге, другом материке, отделенном от Осидеста с одной стороны океаном Проливов, а с другой – Штормовым, действительно была распространена религия Первого. Его почитали там как единственного бога, могущественного и справедливого. Однако верование то так и не распространилось в Империи.

Империя Осидест с востока – закрытая часть, со всех сторон окруженная горами, которые отваживали чужаков и защищали от возможных нападений. Южнее горы кончались, за ними лежало Великое каанство Бирлик, теперь входившее в империю. Религия тут особенно ничем не отличалась – те же боги и богини, что и в Империи. Разве что величали их иначе и обычаи были немного другими. Так что Первый так и не обрел тут почитателей.

С западной стороны Осидеста уже сотни зим существовали кнешества, объединившиеся в Пятикнешество из-за борьбы против духов Великого Леса. Никаких богов местные не почитали, зато поклонялись собственным предкам, будто бы способным переродиться духами – защитниками рода. Именно в этих традициях существовали разнообразные Великие духи. Одним из таких и был Морок.

По преданиям кнешеств, когда-то он едва не уничтожил ту часть материка вместе с людьми, но был остановлен духами предков и заперт в недрах земли – в Бездне. Имя его когда-то запрещалось произносить, но позже, чтобы не усиливать ужас пред грозным врагом, имя его превратили в ругательное и скорее неприличное, чем жуткое.

Тем не менее как это связано? Религия Первого в кнешествах была более распространенной на западе, может, там кто-то считает, что Морок и Первый – одно лицо? Пусть так, но как они перекликаются с Хозяином Зимы? А если предположить, что сказочный персонаж в действительности лишь дух… Откуда у духа тело? Или он вселяется и меняет его, живя вечно? Ничего непонятно!

Покачав головой, Севара вернулась к тексту.

К той поре, как Хозяин Зимы пришел на Осидест, боги ужо возвели свои замки. И решив, что столь могущественный дух способен навредить, они заперли его в Ледяном замке на вершинах Морозных хребтов, что примыкают к Полозьим горам. Под защитой холодных стен находился дух очень долго. Замок, несомненно, спасал людей и богов от вмешательства духа, а Хозяин Зимы никак не мог вырваться оттуда.

Вспомнилась сказка Олени об опасной Зиме, которую победил Хозяин, но… Если он действительно дух, то вполне мог вселиться в девушку, а затем и в юношу. Тогда его действительно могли запереть… И Зима не просто некая госпожа, а девушка, служившая первым сосудом… Или Зима действительно существует?..

– Я что, правда размышляю, как сказка может быть реальностью? Севара, – обратилась она к себе строго, – тебе пора спать, а не мифами голову забивать! Если бы он существовал, то маги бы о нем знали!

Решив так, она отбросила тетрадь, задула свечу и укуталась в одеяло. День вымотал, и глаза сами по себе закрылись. А во сне явился и древний замок, и чужак, заглядывающий в подернутые морозом окна, и родное лицо…

Лицо застывшее, неестественно бледное и гладкое, словно маска. Черные волосы, будто каменные, сделаны из обсидиана и сплетены в сложные косы. А вокруг цветы, цветы… Их легкие лепестки поднимаются от ветра, кружат бабочками. И насыщенный аромат ударяет в нос.

Севаре семь зим, и она понимает – больше у нее нет мамы. Нет. Не будет ее тихого пения и смеха, ласковых рук и объятий. Слезы стекают ручьями по щекам. Плачет и папа. Глаза у него покрасневшие, он прячет лицо на бабушкином плече, и та нежно гладит сына по голове и что-то шепчет, а у самой тоже слезы пеленой стоят. Она замечает взгляд внучки и мягко улыбается, стараясь приободрить. Годияр стоит рядом. У него трясется подбородок, он ревет, но беззвучно…

Хочется выть белугой, уговаривая молчаливую теперь маму пробудиться. Но Севара не может глядеть, выдерживать происходящее. Потому трусливо сбегает. А выходит из укрытия, когда потухает погребальный костер. Небо становится алым, и Жнецы допевают песни. Их шляпы с широкими полями скрываются из виду, а сами они оставляют после себя шлейф от дыма, цветов и смол.

Первым, кого Севара видит, после того как выбирается из убежища в саду, – дедушка Шаркаан. Он сидит с прямой спиной, не растерявший былого величия и с появлением седины. В руках он держит причину маминой гибели – младенца. Тот ворочается и попискивает. Звук мерзкий пробирается в уши и царапает их. Севара ненавидит этот комочек больше всего на свете.

– Я дал ему имя, – говорит дедушка, почуяв внучку, замершую за спиной, – его зовут Яшар. Значит «живой».

– Пусть бы и умер, – зло откликается она.

– Молчи, бала![24] – рявкает он. – Мальчик не выбирал, рождаться ему или нет, не выбирал он и обстоятельств.

Севара всхлипывает и дрожит, а дедушка хватает ее руку, подтягивает поближе, чтобы обнять. От него пахнет металлом и раскаленным камнем. Севара плачет, виском прижавшись к виску деда и заглядывая в сверток. В нем копошится махонький малыш. У него мамин разрез глаз и папин цвет радужки. Голубые и яркие, в них отражаются тусклые лампочки из кристаллов. На ощупь он теплый и мягкий, но при том хрупкий, как хрусталь.

Проснулась Севара снова рано, щеки остались влажными. Она старательно утерла лицо, чтобы никому не показать своей слабости. Снова заснуть не удалось, в голову настырно лезла череда картин из прошлого, из дня, когда все рухнуло. Вспомнился снова дедушка Шаркаан. Он умер в тот же год, что и мама. Еще папа…

Он умер только прошлой зимой. До ужаса нелепо – пьяным свалился с лестницы и разбил голову. Годияр тогда отъехал по делам, а Яшар и Севара глядели, как расползалась лужа крови… Страшно.

Страшнее то, что все вздохнули с облегчением. Плакали недолго, грустили еще меньше. Даже бабушка, хотя и печалилась больше всех, отпустила его быстро. Траур они носили короткое время. Последним, кто снял траур, был Годияр, что странно, ведь к отцу он относился хуже всех.

Как-то в тихий вечер, когда они еще не спорили о браке, Севара спросила, отчего он так долго держит траур. Брат признался, что ему жаль отца. Он был неплохим человеком, просто сломленным и глупым, раз так и не принял младшего сына.

Яшар же не расстроился вовсе. Его глаза