Покуда растут лимонные деревья - Зульфия Катух

Год, который я провела в фармацевтической школе, не подготовил меня ни к чему из этого. Даже если бы закончила ее, это ничего бы не изменило. Никогда не должна была заниматься той работой, которую делаю сейчас. Мои занятия на первом году были в основном теоретическими, а мои лабораторные работы были посвящены смешиванию простых формул, закладывающие основу для изучения новых знаний в последующие годы.

Мой первый день в больнице был сродни тому, как меня бросили в глубокую яму без уроков плавания. Я научилась плавать, грести ногами и держаться на плаву, прежде чем тяжесть волн утащила меня вниз.

В полдень катастрофа обрушилась в виде шрапнели, падающей на близлежащую начальную школу. На детей.

Когда их привозят, мир замедляется. Мои ноги увязли в липкой крови, пятнающей мои кроссовки. Я стою посреди бойни, наблюдая, как передо мной разворачиваются мгновения между жизнью и смертью. Мои глаза ловят каждую падающую слезу и каждую душу, поднимающуюся на встречу со своим Создателем.

Вижу ребенка, плачущего по своей матери, которой нигде не видно.

Вижу мальчика не старше десяти лет с поджатыми губами, лицом белым как полотно, с большим куском металла, застрявшим в его правой руке. Он морщится от боли, но не издает ни звука, не желая пугать свою младшую сестру, которая держит его другую руку и плачет «te'eburnee»10.

Вижу врачей, последних в Хомсе, качающих головами при виде маленьких, вялых, хрупких тел и переходящих к следующему пациенту.

Вижу маленьких девочек с неестественно вывернутыми ногами. В их глазах заключен весь смысл того, что должно произойти. Ампутация.

Хотелось бы, чтобы нас транслировали в прямом эфире на всех каналах и смартфонах мира, чтобы все могли увидеть, чему они позволяют случиться с детьми.

Маленький мальчик начинает петь со стеклянными глазами, уставившись в потолок. Он без рубашки, его черные волосы редкие. Грудь вздымается с каждым вдохом; он изо всех сил пытается наполнить легкие. Я вижу ребра, считаю каждое из них. Он поет одну из многих песен о свободе, созданных повстанцами. Его молодой голос тихий, но сильный. Он переносит хаос и встраивается в стены больницы. Если бы эти стены могли говорить, представьте, что бы они сказали. Я иду к нему в трансе, ведомый только мелодией его пения. Рядом с ним никого нет. Ни его ноги, ни руки не оторваны. Кровь не течет изо рта и не капает с головы. Он не приоритет. И все же... Я сжимаю его руки. Они холодны, как лед. Его маленькое пальто, должно быть, осталось в школе, завалено обломками.

— Ты ранен? — спрашиваю я сквозь безмолвные слезы.

Он не перестает петь, но голос его становится тише. Я проверяю его пульс: он медленный и неестественный. Я не вижу никаких ран.

— Ты ранен? — спрашиваю я снова, настойчиво. При таком темпе его сердце остановится.

Он поворачивается ко мне.

— Меня зовут Ахмад. Мне шесть лет. Ты можешь помочь мне найти мою маму? — тихо говорит он. Его глаза, темно-синие, так глубоко запали в череп, что я боюсь, что они исчезнут.

Он в шоке. Я снимаю свой лабораторный халат, надеваю на него. Я согреваю его руки в своих и целую их.

— Да, habibi11. Я найду твою маму. Можешь сказать, если тебе больно?

— Я странно себя чувствую.

— Где?

— Моя голова. Я чувствую... сонливость, — он грубо кашляет, — и моя грудь... я не знаю.

Внутреннее кровотечение.

Я зову доктора Зиада. Доктор спешит ко мне и проверяет пульс Ахмада. Ахмад говорит ему, что он хочет пить, пока доктор Зиад осматривает его голову. Сильная жажда может означать только одно. С глубоким вздохом он качает головой.

— Что это значит? — требую я. — Вы отказываетесь от него?

— Салама, у нас нет нейрохирурга. Никто здесь не знает, как оперировать внутреннее кровотечение в мозге, — его тон серьезен, полон сожаления.

— Что? Так что, мы просто позволим ему…? — шиплю я, но не могу выговорить это ужасное слово. Я не хочу, чтобы Ахмад его услышал.

Доктор Зиад убирает волосы Ахмада со лба. На нем капельки пота. Я сглатываю желчь в горле.

— Тебе больно, сынок? — спрашивает он.

Ахмад качает головой.

— Адреналин и шок. Ему не нужен морфин. Мы ничего не можем сделать, кроме как сделать его последние минуты лучше.

— Я собираюсь сделать переливание крови, — поворачиваюсь к тому месту, где мы складываем оборудование. Как человек с отрицательной резус-группой, я универсальный донор. У нас есть ручное устройство, которое доктор Зиад сделал для сдачи крови пациентам, потому что аппараты для переливания не всегда работают. Не из-за нехватки электроэнергии. — Я могу дать ему свою кровь. Дам ему...

— Это не поможет, — говорит он страдальческим тоном.

— Доктор Зиад...

Он поднимает руку, прерывая меня.

— Салама, это не поможет. Если бы мог отдать свою жизнь, чтобы этот мальчик был в безопасности, жив и здоров, я бы это сделал. Но я не могу. Не могу ему помочь. Но я могу помочь маленькой девочке, у которой кишки по всему полу. Мы не можем спасти всех.

Он уходит, прежде чем я успеваю закричать.

— Тетя... — тихо начинает Ахмад, останавливаясь, чтобы перевести дух.

— Да, habibi? — оборачиваюсь и снова сжимаю его руки.

Если ты выживешь, я клянусь, что позабочусь о тебе. Просто живи. Пожалуйста.

Просто живи.

— Я умру? — спрашивает он, и я не вижу страха. Все шестилетние дети знают, что такое смерть? Или это только дети войны?

Мои руки дрожат.

— Ты боишься смерти? — отвечаю я вместо этого.

— Я… — он кашляет, и с его губ капает красное. Боже мой. — Я не знаю. Баба умер. Мама сказала, что он на Небесах. Я тоже попаду на Небеса?

Вздрагиваю на вдохе.

— Да, ты увидишь там своего Бабу.

Он нежно улыбается.

— Alhamdulillah12, — шепчет он. — Что я могу сделать на небесах, тетя?

Как ребенок может сохранять столько самообладания перед лицом смерти?

Я глотаю слезы, тону в душе.

— Ты будешь играть весь день. Там есть игры, еда, сладости, игрушки и все, что ты когда-либо захочешь.

— А я могу поговорить с Богом?

Я ошеломлена его вопросом.

— Конечно... конечно, можешь, ya omri13.

— Хорошо.

Мы сидим молча несколько минут, и я слушаю, как его легкие борются. Его глаза уже теряют фокус, дыхание становится поверхностным с каждой секундой.

Я молюсь за его душу и шепотом читаю аяты Корана.

— Тетя, не плачь, когда попаду на небеса,