Королева меняет цвет - Татьяна Миненкова

Тем не менее она, кажется, ошарашена его внезапным появлением не меньше остальных. Но и я сама не представляю, зачем отец явился сюда, и чем чревато для меня его вмешательство.

— Дело в том, Александр Викторович, что родители учеников требуют перевести вашу дочь в другой класс или другую школу, — спокойно объясняет директор, а в его голосе проскальзывают самодовольные нотки: он счастлив, ведь только что переложил проблему с больной головы на здоровую.

Эта его фраза отчего-то служит сигналом к старту коллективного ябедничества: голос подают сразу несколько мамаш:

— … Аниса плохо влияет на наших детей! У них теперь плохие оценки по алгебре!

— Она вносит раздор! А выпускной класс — самый важный! Им к поступлению готовиться надо, а не разборки устраивать!

— Вчера она отравила одноклассников дымовой шашкой!

Все эти жалобы звучат одновременно, мамы и отцы ботаников перебивают друг друга. Каждый намерен донести свою точку зрения до нового участника развернувшейся за дверью драмы.

— Мне об этом известно, — он отвечает спокойно, но голос хорошо слышен сквозь гомон.

Удовлетворённо хмыкаю. Ещё бы ему не было известно. Наверняка Ксенька в красках рассказала о том, как сильно ей не понравилась дымовая шашка. Тем не менее за прошедшее после развода время отец едва ли перемолвился со мной парой слов, и в школе ни разу не появлялся. Так из-за кого он явился теперь: из-за Ксеньки? Её мамаши? Моей матери? Меня?

— И ты считаешь, что это нормально⁈ — тут же вскидывается Полуянова—старшая, недальновидно вынося семейную ссору на всеобщее обозрение. — Что, если в следующий раз Ксюшу увезут в больницу из-за очередной эскапады твоей дочери? Аниса должна учиться в другом…

Она не успевает закончить предложение, потому что папа раздражённо, но веско перебивает:

— Аниса будет учиться в «А» классе. — Каждое слово звучит, словно удар тяжёлого молотка. Наверное, он таким тоном на работе приговоры зачитывает, отправляя людей в колонии или тюрьмы. — Это моё решение, и что бы вы все ни думали об этом, и куда бы ни жаловались, оно не изменится.

Прикрываю веки. Я слишком хорошо понимаю, что это значит. То, что сказанное — точка. Теперь хоть взорви я школу, хоть сожги её дотла, хоть обрей Полуянову наголо — это ничего не изменит.

— Но из-за её выходок наши дети… — начинает кто-то, знающий Александра Романова не так хорошо, как я.

Он обрывает говорящего коротким и твёрдым:

— Выходок больше не будет.

Блин-малин. На его месте я не была бы в этом так уверена. Даже если учиться я буду с ашками, точно знаю, что сумею обеспечить им при этом максимальный дискомфорт.

Тем не менее для остальных присутствующих папино заявление звучит убедительно. Лис рядом сотрясается от беззвучного смеха. Не верит. А возможно тоже только что осознал, что всё оставшееся до конца учебного года время я проведу в его классе, и теперь в его смехе мне мерещится что-то истерическое.

Отвлёкшись на Князева, пропускаю окончание митинга в директорском кабинете и возвращаюсь в действительность лишь тогда, когда передо мной снова возникает отец.

— Идём, Ниса, — заявляет он безапелляционно и проходит мимо так, словно я дрессированная собака, которая обязательно за ним последует.

Кажется, за то время, что мы не общались, папа забыл, с кем имеет дело. Но я буду не я, если не напомню. Дерзко фыркаю:

— У меня уроки.

— Нет у тебя сегодня уроков. — Он оборачивается, смотрит пристально прикидывает, чего от меня можно ожидать. — Вы пятеро выживших на сегодня освобождены и можете быть свободны.

— Значит, у тебя судебные заседания. — Я пожимаю плечами.

Сама не понимаю, хочется мне с ним идти куда-то и разговаривать, или нет. Имей я определённое мнение на этот счёт: сбежала бы. Но я стою, смотрю, взвешиваю необходимость разговора после долгого перерыва.

— С ними я как-нибудь сам разберусь, — он усмехается, и эта усмешка помогает желанию поговорить перевесить стремление умчаться отсюда так быстро, чтобы он только подошвы моих ботинок видел.

Поэтому я всё же плетусь следом за отцом, почти волоча за собой сумку по полу. Послушно сажусь на заднее сиденье блестящего чёрного джипа. Молчу, отворачиваясь к окну. Оказавшись за рулём, отец делает несколько звонков, суть которых сводится к тому, что в ближайшие пару часов он на работе не появится. Он не спрашивает — ставит в известность, предоставив помощнику разбираться с теми, чьи дела были назначены на это время.

Я мысленно прокручиваю то, что услышала у директорского кабинета, снова и снова, пытаясь понять, что же из сказанного отцом сильнее всего меня зацепило. Наконец, догадавшись, интересуюсь:

— Решение о моём переводе в «А» класс было изначально твоим?

— Да, Ниса, — негромко отвечает он.

От его ответа внутри разливается злость — густая, чёрная и липкая как смола. Это он решил. Вот так просто: взять и одним махом испортить мне жизнь. Дважды. В машине спокойно. Негромко урчит мотор. Радио выключено. Звуки с улицы не проникают внутрь благодаря хорошей шумоизоляции.

Внешне я тоже остаюсь невозмутимой:

— Почему?

Вместо того чтобы ответить, отец останавливает машину у кафе-кондитерской и предлагает:

— Пойдём, выпьем чаю.

Не то чтобы он спрашивал, или моё мнение в этом вопросе что-то решало. Он привык к тому, что его слушают безоговорочно, поэтому глушит мотор и выходит на улицу. Открывает передо мной дверцу машины.

Если не вдаваться в нюансы, есть сладости вместо того, чтобы сидеть на уроках — мечта любого ребёнка. Но в моём случае не вдаваться в нюансы не получается:

— Надеешься заткнуть мне рот пирожными, чтобы перестала задавать неудобные вопросы?

— Я задолжал тебе объяснения, Ниса, — одними губами усмехается отец. — Пирожные, если подумать, тоже.

7. Будущее

1 октября, вторник

Hunted — silent anthem

Поднимаю брови, силясь понять причины этого приступа внезапного великодушия. Так и не придумав логичных объяснений его поведению, заказываю чизкейк с Орео и молочный коктейль с ним же. Здесь играет негромкий лаунж, приятно пахнет свежесваренным кофе и выпечкой. Атмосфера располагает к доверительной беседе, но я напряжена до предела:

— И какие же объяснения ты мне задолжал?

После папиных слов в груди затеплилась какая-то неясная надежда. Сама не знаю, на что. На то, что мы сумеем помириться? Что он вернется? Что моя жизнь с его помощью изменится к лучшему?

В ожидании заказа занимаем