Мылодрама, или Феникс, восставший из пены - Елена Амеличева

вздумала, барышня? — крикнул другой, молодой и озлобленный. — Сиськи приоткрой до пупа, да ступай на поиски нового богача, а нас не трожь! Наигралась в бедность, хватит, восвояси ступай!

Сердце упало. Они не верили. Ни единому слову. Я видела в их глазах даже не злость, а кое-что похуже — усталость, обиду и полное отсутствие веры.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подбираться к горлу, стискивая его. Обвела взглядом зал, ища хоть какую-то поддержку, хоть одно дружелюбное лицо, хоть каплюсомнения в этой стене неприятия, но встречала лишь каменные лица. Казалось, я тону в этом молчании.

И тут дверь таверны с громким, пронзительным скрипом отворилась. В проеме, залитый потоками слепящего солнечного света, стоял мастер Абель, портной. Тот самый, что обычно спал на пороге своей лавки, похожий на старого кота. Но сейчас он не спал. Его маленькие, глубоко посаженные глазки ярко блестели, а все морщинистое, как печеное яблоко, лицо было серьезным и строгим.

Он медленно прошел через всю таверну, его стоптанные башмаки громко простучали по половицам. Старик остановился рядом со мной, так близко, что я почувствовала запах сушеных трав и старой шерсти, и обвел взглядом собравшихся, будто выискивая зачинщиков.

— Ну что, умаялись? — его скрипучий голос прозвучал на удивление громко и властно, мигом потушив недовольные шепотки, что наполняли таверну. — Насмотрелись в пол? Дождались, когда она, осмеянная, сама уйдет, чтобы мы и дальше могли тихо гнить в своем самодовольстве?

Его слова, острые, как иглы, повисли в гнетущей тишине.

— Смотрите на нее — «ах, барышня, ах, из столицы, белоручка»! — передразнил он кого-то, специально картавя. — А вы, небось, забыли, как она, девчонкой по деревне бегала, с вашими-то детьми в салочки играла да на речке вместе с вашими женками белье стирала задом кверху? Как старику Гавриле-конюху, когда у того ногу придавило бревном, сама повязки гнойные меняла, не брезговала, отвар ему поила, что сама варила, да порошки в рот прямиком засыпала, что лекарь прописал! А тому только кобениться, нехочу да не буду, оставалось, как малому дитятку.

Он резко ткнул узловатым пальцем в мою сторону.

— Она — наша! Кровь ее отца, барона Дэя, который для нас последнюю рубашку снимал, пока тот столичный дракон его не обобрал, — она в ней течет!

В моих глазах вскипели слезы.

Глава 18

Работа началась

— Да, ошибся барон, доверился волку в овечьей шкуре, за дочку потому что радел, — продолжил Абель. — А кто не ошибался? Кто за своего ребенка сердце не готов был из груди вынуть и отдать, лишь бы дитя счастливо было? Кто не промахивался, выбирая, кому верить?

Портной перевел дух, и его взгляд стал жестким.

— Других шансов у нас все равно нет. Так чего же вы тут кобенитесь, а? Гордость свою бессмысленную, голодную тешите? Она работу дает. Настоящую. Крышу над головой и котел с похлебкой в голодное время. А вы… вы благодарить ее должны за то, что она не махнула на нас рукой, как на прокаженных, а вернулась! Душу свою к нашим проблемам приложить хочет!

В таверне стояла полная, оглушительная тишина. Мастер Абель, отдышавшись, повернулся ко мне и его взгляд смягчился.

— Я, миледи, хоть и стар, но иглу держать умею, — сказал он уже обычным своим скрипучим голосом. — Шторы там, половики… могу и кое-что починить. Да и сундуки с тараканами выпотрошить могу. Чем смогу, помогу. Авось и пригожусь где. Если, конечно, не прогоните.

И он, не дожидаясь ответа, тяжело опустился на скамью рядом со мной, демонстративно положив свои натруженные руки на стол. Это был не просто жест. Это была позиция. Присяга.

И после этого тишина в таверне стала другой. Она была уже не враждебной, а задумчивой, взвешивающей, решающей. И первый, кто нерешительно, словно ступая по тонкому льду, поднялся и направился к нашему столу, был тот самый хриплый мужчина из темного угла.

Утро в поместье Дэй началось не с соловьиных трелей, а с оглушительного треска рушащейся стены плюща, который много лет душил восточное крыло, как паразит. Я стояла на пороге, вдыхая воздух, пахнущий не пылью забвения, а свежей щепой, пОтом, дымом костров и чистой, ничем не разбавленной целеустремленностью. Сердце пело. Нет, оно кричало в унисон с пилами и топорами, выплескивая наружу целую симфонию восторга!

Двор, еще вчера бывший царством уныния и бурьяна, превратился в гигантский муравейник, кипящий деятельной жизнью. Несколько крепких мужиков во главе с Ванькой, тем самым рыжим сорванцом, с гиканьем, шутками и дружным «раз-два, взяли!» валили бурелом и выкорчевывали лопухи, достигавшие мне до плеча. Женщины с граблями и металами проворно сгребали горы мусора в тлеющие костры, от которых вкусно, по-домашнему пахло горелой сухой травой.

Над всем этим царил Гораций, мой верный дворецкий. Он, облаченный в свой потертый, но безупречно чистый и выглаженный фрак, с огромной папкой в руках обходил рабочие группы, давая указания с видом опытного фельдмаршала, который готовился к генеральному сражению.

— Семен, осторожнее с этой балкой, она еще послужит! — его скрипучий голос резал воздух. — Марья, загляни в кладовую у кухни, посмотри, уцелели ли там бочки для солений! И проверь уксус, авось не выдохся!

Я не могла больше стоять без дела как памятник самой себе. Засучив рукава своего простого холщового платья (одного из тех немногих, что не были усыпаны жемчугом, а потому не заинтересовали моего бывшего дракона), решительно подошла к группе женщин, выносивших из холла осколки той самой разбитой люстры.

— Давайте помогу, — сказала, протягивая руки к огромному, запыленному ящику, набитому хрустальными слезами прошлого.

Женщины переглянулись. Самая старшая из них, Агафья, с лицом, как печеное яблоко, скептически хмыкнула, вытирая пот со лба тыльной стороной кисти:

— Миледи, да вы же занозы понасажаете! Это не барская работа. Неприлично.

— С сегодняшнего дня — самая что ни на есть барская, — улыбнулась им и схватила одну из ручек ящика.

Он оказался чертовски тяжелым. Но я стиснула зубы и потащила, чувствуя, как напрягается спина. Через секунду ко второй ручке присоединилась мозолистая ладонь Агафьи. Она ничего не сказала, лишь кивнула мне с едва заметным, но безошибочно читающимся одобрением.

Пока я таскала хлам, чувствуя приятную усталость в мышцах, мой брат и его новая «тень» устраивали свои собственные подвиги. Кир и Аленка, вооружившись палками, как мечами, «очищали» дальний угол двора от «полчищ злых крапивных троллей». Их воинственные крики, азартные споры и взрывы хохота были самой лучшей музыкой, которую я слышала за последние годы.

А на центральном парадном крыльце, на единственном