Духовка Сильвии Плат. Дилогия - Юстис Рей

– Кеннел, мне… мне так жаль.

– Это пугает тебя?

– Нет.

– Нет? Существуют же какие-то границы нормальности.

– Я видела не меньше насильников и убийц, чем ты. Нет никаких границ нормальности.

– Но закон есть. И тебя пугает, что я совершал насилие над женщинами.

– Ты великолепен в своем деле, Кеннел. Но ты не можешь внушить мне страх, который я не испытываю. Я не боюсь.

– Почему?

– Это не было насилием. Я уверена, они сами хотели этого.

Потому что я тоже этого хочу.

– Но это не значит, что я не нанес им вреда.

Он умолкает. Внутри все натягивается. Я упаду в обморок или взлечу – в зависимости от того, что он скажет дальше.

– О чем ты подумала, когда увидела меня впервые?

– Что ты божество.

– Это второе, а первое?

– Что ты посланник дьявола. Но это не так.

– Откуда ты знаешь?

– Ты примкнул бы к Доктору, если бы это было так.

– Дело не в нем. Не только в нем. Это во мне. Оно привлекает тебя, но это опасно.

– Почему?

– Потому что каждый день я борюсь с собой, со своей природой. Я произвожу впечатление сильного человека, но это не так. Я несу свой крест, но не знаю, как долго протяну. Ты решила, что я посланник дьявола, – уверяю, Флоренс, ты не ошиблась. Все, что я совершаю, – жалкие попытки избавиться от вины.

– Я больше не виню тебя. – Я запускаю пальцы в решетку. Сердце скачет галопом, во рту так пересохло, что мне больно говорить, но я не могу не сказать: – Кеннел, ты… ты можешь сделать это со мной?

За стенкой тишина, а потом слышится скрип. Его тень пробегает по решетке и исчезает.

3

Здесь холодно и темно. И даже ряд серых надгробий не такой устрашающий, как вакуум, зловещая тишина вокруг. Что-то приближается, и оно может поглотить меня. Я прислушиваюсь, пытаюсь понять, откуда оно движется.

– Пойдем! – Сид хватает меня за руку и тянет через надгробия подальше от церкви. Его рука ледяная, но мне нравится. Подол платья и ноги в грязи, я продрогла и не ощущаю пальцев на ногах, но я с ним, и это все, что мне нужно. Почти все.

– Сид! Я…

– Молчи! – Он указывает пальцем в небо: – Он все слышит.

– Он? Бог, что ли?

– Говорю же, молчи – он услышит тебя. Он не должен знать.

– Да кто – он?

– Доктор. – Это слово и то, как он его произносит – с настороженной, тревожной ноткой, – вселяет благоговейный ужас.

– Ты знаешь его?

– Я знаю все, что знаешь ты. И немного больше.

Сид ведет меня в пристройку за церковью – я не сопротивляюсь. Я пошла бы за ним на край света, я пошла бы за ним в ад. И ниже.

Он толкает массивные двери, и мы оказываемся в пристройке. Раньше зал был заставлен скамьями и длинными столами. Теперь здесь пусто – дерево и голые стены, крест без распятого Христа. Внутри круга из свечей на коленях стоят существа (люди?) в светлых одеяниях, испачканных в крови, – не видно ни лиц, ни тел – лишь руки, прижатые ладонями друг к другу. Они в исступлении просят о чем-то у окровавленного креста, но слов не разобрать.

– Что они делают?

– Молятся. Вам принесли благую весть, но это дурно закончится.

– Почему ты не приходил ко мне? Почему оставил меня?

– Послушай…

– Сид.

– Прекрати! – Он с силой дергает меня за руки, пытаясь привести в чувство. – Я не вернусь. Не могу! Этот мир мне не принадлежит. Ты должна оставить попытки найти меня. Ты должна оставить этот город. Он лжет.

– Он помог нам встретиться, разве ты не рад?

Он прижимает меня к себе и целует холодными губами в лоб.

– Прошлое – заброшенный дом. Нет смысла к нему возвращаться.

Он тянет меня в середину зала, где стоит огромная чаша, похожая на купель для крещения.

– Зачем это? Зачем это, Сид?

Она заполнена водой до самых краев. Он хватает меня за волосы и окунает в нее лицом. Я упираюсь в бортики, сопротивляюсь, но тщетно. И вот я уже полностью в воде. Мужские руки не позволяют вынырнуть, но это не руки Сида. Чужие руки. Слишком большие. У Сида никогда не было таких рук. Мужчина что-то говорит и продолжает давить на плечи, погружая меня глубже в воду. Его не победить, я знаю это, как и то, что планеты крутятся вокруг Солнца, но все же пытаюсь.

Безысходность. Смертельное чувство безысходности. Они все видят, но не помогут. Он всесилен и вездесущ. В груди печет, пылает, разрывает. Мне не удержаться. Он хочет моей смерти. И он ее получает. Погружаюсь на дно.

Сид!

Я просыпаюсь рывком и притягиваю к себе Августа, спящего в ногах. Он сопротивляется, мяукает, царапает руки, но мне нужно что-то живое. Бьющееся сердце под пальцами. Себя я живой точно не ощущаю.

Сид, забери меня к себе!

4

Посещение религиозных собраний – одна из важнейших частей инициации. Раньше их проводили в третий вторник месяца, теперь – каждую неделю. Все горожане, достигшие шестнадцати лет, включая женщин, собираются в пристройке за церковью. Развитие, но не то, которого мы хотели с Патриком.

Мы с Робертом покидаем дом на закате. Умирающие лучи солнца окрашивают небо в кроваво-красный цвет, они выглядывают из-за угла дома с фиолетовой крышей, будто врата ада. Кто бы из них ни появился, надеюсь, он утащит меня с собой.

Роберт был у Доктора – сегодня он не вернется в этот мир. Он берется за ручки дверей, окованных железом, и мы входим внутрь. Скрип старых петель. Оцепенение. Я погружаюсь в оцепенение, тихо и неумолимо. Зал освещают свечи, как в моем сне. Скамей нет, все стоят на коленях на полу и ожидают, пока Йенс возьмет слово. У каждого свое место, и Роберт тоже знает свое. Я устраиваюсь рядом. Он мужчина и мой отец. Я его собственность, пока на меня не предъявил права кто-то другой. У северной стены стоит огромный деревянный крест, но распятого Иисуса на нем нет. Они в поисках нового?

Йенс проходит уверенным шагом на импровизированную сцену у креста.

– Я очень рад, что вы пришли. Здесь нет места ни злу, ни бесам, ни дурным помыслам. Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. Давайте начнем вечер с молитвы.

Он складывает руки в молитве, прижимая