Фатум - Азура Хелиантус

прочь, чтобы не разрыдаться на глазах у незнакомца. Я смотрел ей в спину, пока она взлетала по лестнице, исчезая на втором этаже. Данталиан же вышел во внутренний двор и, как ни странно, просто замолчал.

То самое молчание, которое я теперь так ненавидел.

— Она не… — Я осекся, почувствовав, как задрожал голос.

Ты справишься, Эразм. Ты справишься.

Я почти физически ощутил её голос у себя в голове. Я нашел силы где-то глубоко внутри, перевел дух и рассказал ему всё, что случилось, стараясь абстрагироваться от собственного голоса, чтобы не слышать своих же слов, пока вслух описывал, как ускользнула жизнь моей сестры, как у меня вырвали человека, которого я любил больше всех на свете.

Я всеми силами старался не проживать заново ту конкретную сцену.

Пытался не видеть снова кровь, текущую из её раны и пропитавшую майку; тот проклятый кинжал, всё еще торчащий в нежной плоти, пронзивший её грудь.

Её тело, грубо рухнувшее на землю; боль, взорвавшуюся во мне так, будто острое лезвие вонзилось и в моё сердце тоже. Слезы, застилавшие взор, пока я заставлял себя сражаться, чтобы её труд не пропал даром, и держаться еще хоть немного — ради неё и её жертвы, зная, что на другом конце Мегиддо моя сестра лежит на земле во власти острой боли, испуская свои последние слабые вздохи.

Я старался не вспоминать, что не смог с ней попрощаться.

Что не помню, когда в последний раз касался её мягкой кожи или что последнее ей сказал; не помню причину, по которой мы смеялись в последний раз, или наше последнее объятие.

Я старался не думать о том, каким было её последнее воспоминание обо мне — в том страдающем и отчаянном состоянии; не думать о том, о чем она помыслила за миг до ухода.

О том, что она чувствовала, зная, что ей остались последние дни, последние взрывы смеха, последние объятия; что она чувствовала, проходя через всё это в одиночку.

У Хайме была та же реакция, что и у нас: он приоткрыл рот, и глаза его наполнились слезами.

Ника, казалось, почти всё поняла: она обошла меня и начала лаять на дверь, будто звала её. Будто велела ей показаться, говоря, что время разлуки затянулось и пора бы уже вернуться домой.

Я тоже хотел, чтобы она вернулась домой. Я опустился на колени рядом с её теплым тельцем и взял на руки, поглаживая по мягкой голове. Она начала поскуливать, всё её существо дрожало; она смотрела на меня своими огромными глазищами, влажными от слез, словно спрашивая о чем-то, на что у меня не было ответа.

— Ника, не плачь. Не плачь, пожалуйста, — прошептал я в сокрушении.

Я закрыл глаза и крепко прижал её к груди. Не я утешал её, а она — меня.

С Никой на руках я поднялся в комнату Арьи, и меня прошила острая боль при виде того, что всё там оставалось на своих местах. Это был крошечный уголок мира, в котором время застыло, не утекая сквозь пальцы, как песок; и от этого казалось, будто есть крохотный шанс увидеть, как она снова переступает порог.

Внезапно мне вспомнился один из наших последних разговоров. Тогда я не придал значения её словам — тревога и так пожирала меня изнутри.

— Почему ты оставила кровать незастеленной, а вещи в шкафу? — спросил я её тогда в замешательстве.

Она улыбнулась, надевая солнцезащитные очки и черную кожаную куртку. — Потому что мне не хочется уезжать из этой виллы с мыслью, что я сюда не вернусь, оставляя всё идеальным и безупречным, будто я здесь и не жила. Я хочу уйти с мыслью, что потом вернусь застелить эту чертову кровать и разобрать этот ненавистный чемодан.

Я не вслушался в её слова, просто пошел за ней вниз, продолжая задыхаться от предчувствий.

Она немного подшутила надо мной. Она прекрасно знала, что не вернется сюда, домой, и всё же до последнего надеялась, что её судьба совершит крутой поворот. Никто из нас так и не понял её приступов тревоги, натянутых улыбок, ускользающих взглядов и путаных фраз.

Я чувствовал такую вину за то, что упустил все эти детали.

Я осторожно присел на край кровати, боясь осквернить последние вещи, которых она касалась, не желая стирать последние следы её присутствия. Будто это могло унять мои страдания.

Я с яростью и болью закусил нижнюю губу; глаза мгновенно повлажнели, а дыхание сбилось.

Я видел самые важные моменты нашей совместной жизни, как финальную сцену какой-нибудь драмы, где смех звучит нежным фоном, а самые счастливые воспоминания непрерывно сменяют друг друга на экране, заставляя что-то надламываться в груди зрителей.

Я закрыл глаза. Я не мог не видеть её прекрасное лицо перед собой, пусть её и не было рядом, и ту нежную улыбку, которую она дарила мне — только мне.

В этот миг что-то внутри меня окончательно рухнуло, будто прорвало плотину, сдерживавшую горе, и оно затопило всё тело, утягивая на дно.

Я согнулся пополам, и беззвучный крик сорвался с моих губ; нежное лицо Арьи сменилось веселым лицом Меда, и моя боль удвоилась. Я не мог произнести ни звука, не мог никак выплеснуть то, что чувствовал.

Я не смог ей помочь, мне не было это дозволено.

Это останется навечно, даже спустя века — величайшее сожаление в моей жизни.

И единственный, кто мог меня понять, к несчастью, был одной из причин всего случившегося. Но я не находил в себе сил винить его; сама мысль о том, чтобы пойти против него и усилить его боль — которая наверняка была очень похожа на мою, — вызывала желание вывернуть всё содержимое желудка наружу.

Возможно, так ушли бы и страдания.

Я медленно поднялся и свободной рукой — в другой я всё еще сжимал Нику — открыл одну из створок её шкафа. Не глядя, схватил две её футболки.

Я спустился по лестнице, понурив голову, и, проходя через гостиную, заметил Данталиана: он всё еще сидел на ступенях во внутреннем дворике, опустив голову и сгорбившись. Когда я вышел и приблизился, он даже не заметил меня; он смотрел в пол остекленевшим взглядом, и мысли его были явно далеко.

Он вздрогнул, когда я бросил ему на колени черную футболку.

— Это Арьи, но, думаю, ты и сам знаешь. «69» — явно твоя затея. Она всё еще… — голос мой заметно притих. — На ней всё еще её парфюм.

— Зачем? — пробормотал он, вцепившись в футболку как в