Развод. Когда ты потерял меня - Лилия Лис

Как можно быть настолько безответственной? Эта мысль была как раскалённая игла в сердце. Слёзы подступили к горлу, обжигая его, но я усилием воли загнала их обратно. Я не имею права сейчас плакать. Сейчас не время для слабости, сейчас время для действия и возмездия.

Я мысленно, горячо благодарила ту милую женщину-воспитательницу, которая проявила не просто профессионализм, а настоящую человечность. Она осталась с Кириллом после окончания рабочего дня, не побоялась последствий, нашла мой старый номер в стопке экстренных контактов и позвонила. Она стала единственным ангелом-хранителем Кирюши в этот страшный вечер. Бедный Кирюша. Он, наверное, думает, что его бросили все.

Я достала телефон, палец завис над контактом Димы. Звонить ему? У меня не было никакого, ни малейшего желания. Моё отвращение к нему за последнюю неделю только росло, превратившись в огромный, колючий ком.

Всё началось с прихода свекрови. Неделю назад она вернулась домой очень задумчивая, поникшая, с выражением глубокого разочарования на лице, которое, казалось, никогда не покинет её. Я спросила, что случилось, но она только отмахнулась, не сказав ни слова, словно не в силах была произнести это вслух.

А на следующий день, после бессонной ночи, она задала мне тот самый, один-единственный, вопрос, который стал точкой невозврата, разбив вдребезги остатки моего доверия к Диме:

«Лена, ты изменяла Диме в браке?»

Я стояла как громом поражённая. Мир поплыл перед глазами. Что он там наговорил матери? Какие мерзкие, лживые сказки рассказал, чтобы обелить себя, чтобы свалить всю вину за своё предательство на меня? Внутри всё сжалось от обиды, дикой, невыносимой несправедливости и боли. Я посмотрела свекрови прямо в глаза, чтобы она увидела чистую правду:

«Нет. Я никогда, ни единого раза не изменяла ему.»

Свекровь увидела мою искренность, ту боль и праведный гнев в моих глазах. Она долго извинялась за свой вопрос, за то, что вообще могла подумать такое, но подробностей их разговора с Димой так и не раскрыла. Сказала только одно: «Нам нужен хороший адвокат, Лена. Очень хороший».

С того дня меня не покидало это липкое, неприятное предчувствие. Оно поселилось в груди, как холодная, вязкая масса, медленно, но верно отравляющая все мои мысли. Чтобы избавиться от него, я позвонила Вячеславу. Рассказала всё, от начала до конца, без прикрас и слёз. К моему невероятному облегчению, Вячеслав не просто согласился дать консультацию, а лично взялся за процесс нашего развода, став моим защитником в этой грязной войне.

За эту неделю мы видимся почти каждый день, обсуждаем стратегию, собираем документы, раскладывая нашу разрушенную семейную жизнь по юридическим полочкам. Он живёт недалеко, что очень удобно. Мы говорим не только о разводе, но и просто гуляем с детьми — с Соней и его сыном, стараясь отвлечься от тяжёлых, изматывающих мыслей. Инесса Никитична была поражена. Она знала, что Вячеслав — очень дорогой юрист, один из лучших в регионе, и в нашем материальном положении мы бы не смогли оплатить его услуги. Но Слава твёрдо, категорически отказался от денег. Мне иногда становится невыносимо стыдно, ведь это его высокооплачиваемый труд и работа, но он смотрит на меня с такой нежностью и сочувствием, что я не нахожу в себе сил спорить.

А Дима? После той нашей последней встречи — ни звонка, ни сообщения. Этот «недоотец» ни разу не поинтересовался жизнью нашей дочери, даже не спросил, как она, здорова ли. Во мне сейчас кипит не просто злость, а жгучая, испепеляющая обида за Соню.

И пока я сжимаю челюсти от злости, Вика, ничуть не стесняясь, публикует в соцсетях фотографии, где они втроём — Дима, она и Кирилл — проводят время вместе, как счастливая, дружная семья. Значит, о сыне своей пассии он не забывает, принимает участие в воспитании, играет роль заботливого «отчима», а о родной дочери, своей кровиночке — забыл, вычеркнул из жизни. Это не просто обидно, это больно до физической тошноты. Этого я ему не прощу никогда.

Своей матери я не звонила. Благодаря её длинному языку и тяге к драме, все наши знакомые и бывшие коллеги уже в курсе нашего «социального положения». Каждый копается в этом грязном белье, перемывая мне кости. Пусть лучше думают, что я сбежала, чем знают истинную картину нашего позора.

Я словно выпадаю из реальности. Три часа пути пролетают в мрачной, давящей тишине. Мы въезжаем в теперь чужой, но знакомый до боли город. Город, где когда-то была моя жизнь, мой дом, моё счастье.

— Остановитесь здесь. Подождите, пожалуйста, — говорю я водителю, когда мы подъезжаем к центральной улице.

Водитель кивает, глушит мотор, откидывается назад, давая понять, что он никуда не спешит. В его усталом взгляде мелькает сочувствие, или, может быть, я просто хочу его увидеть.

Я выхожу и иду к знакомому зданию детского сада. Дверь приоткрыта. Сердце сжимается до невыносимой боли, когда я вижу своего племянника. Он сидит на маленьком стульчике, прислонившись к стене, и смотрит в одну точку, словно маленький истукан, не в силах пошевелиться от горя.

— Кирюша… — шепчу я, и мой голос звенит в тишине пустой группы, как разбитое стекло.

Кирилл вздрагивает, поднимает заплаканные глаза, в которых светится неверие. Мы не виделись так долго. Он думал, что я исчезла навсегда.

— Тётя! — он подрывается со стула и бежит ко мне, впиваясь в меня маленькими ручками, как утопающий в спасательный круг. Я прижимаю его к себе, вдыхая его нежный, детский запах, и чувствую, как моё плечо немедленно намокает от его слёз. «Всё хорошо, мой хороший. Тётя приехала. Тётя здесь,» — шепчу я, целуя его в макушку.

Я поворачиваюсь к воспитательнице. Она выглядит измученной, но сдержанной, с печатью благородной усталости на лице.

— Вы, пожалуйста, скажите Виктории, чтобы она перестала сбрасывать мои звонки, — её голос строг, но срывается от напряжения. — Кирилл очень расстроен, что его не забрали вовремя. Это недопустимо! Нам с нянечкой пришлось звонить всем.

Я киваю, извиняюсь в десятый раз, чувствуя, как жгучий стыд обжигает щёки. Мне стыдно за её безответственность, за этот вселенский позор.

Мы выходим, садимся в такси и направляемся к Вике. У меня внутри кипит такой всплеск ярости, что руки дрожат, а перед глазами всё темнеет. Я не просто зла — я в бешенстве. Это неконтролируемый, животный гнев.

Доезжаем быстро. Поднимаемся на нужный этаж. Я стою перед дверью, в которой Кирюша должен был бы быть в безопасности. Звоню. Тишина.